Шепот бота - Павел Беренсевич

над одним ноутбуком, и бывали моменты (особенно когда мы пытались рассмотреть какие-то детали на панораме «StreetView» в Якандада), когда мягкая бокситовая прядь щекотала мое ухо. Нас прервал тихий стук.

– Вам не пора заканчивать? – аккуратно спросила из-за двери мама. – Анин автобус уедет.

На флешке-самолете было уже немало готовых текстов. Оставалось штук тридцать нетронутых и еще много вечеров впереди.

Садясь в автобус, Анка сказала:

– Знаешь что, Фил? Ты потрясающий. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Я как раз тоже об этом думал.

Все дорогу от остановки я насвистывал под нос, проверяя, смогу ли я подпрыгнуть так высоко, чтобы в полете стукнуть ботинками друг об друга больше двух раз подряд. Когда я подходил к калитке, я услышал вдалеке веселый лай и добродушное замечание по поводу шума в позднее время. Я решил, что это дедушка возвращается с Чипсом с вечерней прогулки и что я бы тоже с удовольствием полаял от радости.

Когда я вернулся домой, родители уже явно ушли к себе: в кухне и гостиной свет не горел. С моего стола исчез поднос с чашками и тарелкой из-под печенья. Не было второго стула. Я заметил, что мышка лежит слева от клавиатуры, будто ее положил туда какой-то левша. Я с тревогой посмотрел на монитор. Не помню, что было на экране, когда мы с Анкой выходили, но я заметил новое сообщение. Я прочитал его и похолодел.

«Я бы ей не доверял», – писал Адам Львов.

* * *

– Мама, ты копалась в моем компьютере?! – взвизгнул я, вваливаясь в комнату родителей.

Они спокойно лежали в кровати и читали, по крайней мере, держали в руках книги.

– Что, прости? – неуверенно переспросила мама.

– Я спрашиваю: вы копались в моем компьютере?!

– Зачем нам это? – подключился папа.

– В том-то и дело, что я не знаю, но мышка лежит слева, а мама левша.

– Знаешь что! – разозлилась мама. – Я могла что-то подвинуть, потому что вытирала со стола крошки, но не стала бы рыться в твоих вещах.

Сбитый с толку, я стоял в дверях и не знал, что делать дальше.

– А кто-то просил тебя вытирать у меня крошки? – наконец бросил я и, злобно сопя, вернулся к себе.

Я сел поперек кровати, прислонился спиной к стене, уперся пятками в боковину и уныло смотрел в сторону письменного стола, над которым мы с Анкой недавно склонялись. Экран компьютера еще не погас, и даже с такого расстояния я видел ряды черных буковок на белом фоне. «Копались или нет?» – лихорадочно размышлял я. Раньше я никогда не ловил родителей на рытье в моих вещах. Они не проверяли мои карманы, не обыскивали ящики, не проводили ревизию портфеля. Кажется. Люди должны друг другу доверять – во всяком случае, так мне казалось до этого момента.

А если мама действительно передвинула мышку, вытирая крошки? В это я как раз мог поверить. Но предостережение Львова? Теперь это была не публичная запись на общедоступном форуме, а личное сообщение. У случайного «кого-то из нашей сферы», того, кто, как считала Анка, конкурировал с Драбовским, не могло быть моего адреса. С чего бы его волновало, кому я доверяю, а кому нет? Он бы даже и не знал о моем существовании. Значит, это был тот, кто со мной знаком. Предостережение появилось сразу после того, как Анка ушла – случайно? Если нет, значит, Адам Львов очень хорошо осведомлен о моей личной жизни.

От этой мысли у меня волоски на спине встали дыбом. Родители? Подождали, пока мы выйдем, залезли в компьютер, проверили, что мы делали, им это не понравилось, и они решили меня от этого оградить – такая рабочая версия событий сложилась у меня в голове. Я бы не слишком удивился, если бы они неодобрительно посмотрели на то, что в моей жизни появилась Анка. Разве мало они критиковали мой выбор? Штаны – как последний бродяга, лицей – мог бы быть получше, комиксы – для недоумков, музыка – слушать невозможно. Но чтобы сказать мне об этом в электронном виде, кроме того, под фальшивой личиной? Нет, мои родители не настолько продвинутые. Кроме того, мне казалось, что, несмотря на первоначальные сомнения, Анка им понравилась. Впрочем, Львов появился на горизонте еще до ее первого визита в нашем доме.

У меня шея затекла от сидения у стенки, поэтому я лег на кровать и, хотя горизонтальное положение в районе полуночи не слишком способствовало логическому мышлению, продолжил попытки соотнести факты и домыслы. Кто еще мог знать о моих встречах с Анкой? Если это не я сам, а на 99 % это был не я (в существование 100 % вероятности я уже не верил), не родители, не Анка, то кто? Или все-таки Анка? В реале уговаривала меня сотрудничать, чтобы в виртуальном пространстве пугать самой собой? С какой целью?

Значит, все-таки Бартек? Это было самым логичным. У него с Анкой не вышло, и теперь он на ней отыгрывался, а меня по-дружески предупреждал. Или хотел меня напугать, поскольку рассчитывал, что у него еще сложится с Анкой. То, что он пытается бороться, неудивительно, но я бы скорее думал, что он выберет более простые способы. Расквашенный нос, краткий комментарий в крепких армейских выражениях – это больше на него похоже. Но такая филигранная интрига?

Так или иначе, я чувствовал себя не в своей тарелке. Ведь могло показаться, что я украл у друга девушку. Хотя, конечно, Анка не вещь, которую можно украсть, а самостоятельный человек, и вправе сама решать, чье общество предпочесть. Она не сказала этого напрямую, но все указывало на то, что это не общество Бартека. Есть ли тут моя вина? Ну, кажется, угрызений совести я не испытываю. Я бы скорее назвал это сочувствием. Может, с капелькой – ну совсем маленькой… хотя нет, пожалуй, удовольствие тут неуместно.

Глава тринадцатая

Я ему: нам нужно серьезно поговорить, – он отвечает, что слушает. Я подчеркиваю: как мужик с мужиком, – а он: а как же иначе. Я ему говорю, что Анка мне нравится, что скажешь, а он – что желает нам счастья. Протягивает мне руку, я пожимаю. Крепко и искренне.

Конечно, я принимал во внимание, что Бартек может отреагировать на такую новость несколько менее дружелюбно, но исходил из предположения, что не стоит сразу рисовать мрачные сценарии. Особенно потому, что чудесное майское утро кажется просто созданным для чудесных майских разговоров. Мысль о том, что все это можно честно обсудить, уже некоторое время плотно сидела в моей голове. Однако последний