Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

большая обида, понимаешь? Я оставил тебя не для того, чтобы разбирать ваши обиды или читать нотацию. Я просто хочу сказать тебе, что равнодушие — страшная вещь. Хамство, которое творят над пионерскими галстуками, тоже от равнодушия. Смотри, Слава, ты мой ученик, я тебя в жизнь веду, в твои руки даю настоящее дело, понимаешь? И хочу, чтобы ты раз и навсегда запомнил: свое мастерство я в холодные руки не отдам!

Славкино лицо, всегда красивое, с точеным носом и живыми насмешливыми глазами, словно покрылось налетом серой пыли. Губы кривились. Казалось, еще немного — и он расплачется от раскаяния, но взгляд его неожиданно упал на Сергея, и в потухших было глазах снова вспыхнула недобрая зелень.

— Да что я, злодей из детской сказки, что ли? — ожесточаясь, сказал он. — Не могу же я нянькой за ним бегать. Своих дел невпроворот. Мало я с ним дома вожусь!

— Это каких же своих? — спросил Федор.

Сергей попятился к двери, увлекая за собой Вальтера. Они выскочили в коридор, не замеченные никем.

— Бежим, Серый, — шепнул Вальтер.

Сергей отмахнулся. Он не мог уйти, не услышав, что ответит Федору Славка. И не услышал. То ли брат отвечал тихо, то ли шум в коридоре заглушил его ответ. Вальтер упорно тянул его за рукав. Сергей сделал было шаг в сторону, но в это время сквозь двери прорвался гневный бас Федора:

— Сегодня брата, а завтра друга побоку из-за своих дел? Разойдутся тогда наши дорожки.

— Ну и что? — печально спросил Вальтер. — Накопил и машину купил? А теперь что будем делать?

Не отвечая, Сергей пошел к лестнице, путаясь в суматохе мыслей. И сегодняшний день и все предыдущие, начиная с того злополучного дня, когда он польстился на даровую макулатуру, точно спутались в колючий клубок, и, как ни старайся, хоть все пальцы в кровь исколи, не найдешь в этом клубке ни конца, ни начала. Хорошо Светлане или той же Нарыковой: для них все делится на черное и белое, хорошее или плохое — середины не бывает… А бабушка, например, утверждает, что черного и белого цветов в природе вообще нет… Как же быть-то?

Глава шестнадцатая. Рейнеке-Лис

1

Телефон зазвонил сразу же, едва Сергей открыл дверь в квартиру. Я подойду, ба! — крикнул он.

— Тебе сегодня звонили тысячу раз, — сказала бабушка из кухни, — и, судя по голосу, некое заплаканное юное существо.

— Почему заплаканное? — удивленно спросил Сергей, снимая трубку.

— Потому, что оно говорило в нос.

Кто бы это? Хотя бабушка извечная насмешница… И Сергей сказал в трубку сдержанно:

— Алло, я слушаю.

В трубке зашуршало, треснуло, и тотчас раздался приглушенный тонкий голос:

— Пожалуйста, если можно, Сережу.

— Сережа слушает.

В трубке помолчали, собираясь с духом.

— Я вас слушаю, — нетерпеливо сказал Сергей.

— С-сережа… это я… Нарыкова Маруся.

Сергей и сам узнал голос Нарыковой и удивился, но не тому, что она позвонила, а своему равнодушию. Единственным чувством, которое вызвал ее звонок, была досада. Неужели нельзя оставить человека в покое? Мало ему переживаний досталось за весь сегодняшний сумасшедший день? И кроме того, он считал, что после ее выступления в школе им говорить не о чем. Поэтому он спросил небрежно, небрежнее, чем хотел:

— Ну, и что ты мне скажешь, Нарыкова Маруся?

Даже отсюда, на расстоянии нескольких кварталов, он почувствовал, как растерялась Маруся. Конечно, она не ждала… А он ждал?

— Сергей, это хамство! — возмутилась бабушка, появляясь на пороге кухни.

Сергей не ответил. Он слушал молчание в трубку и ждал. Ждал даже с некоторым волнением, хотя еще секунду назад досадовал на ее звонок.

— Я… я хотела тебе сказать… ты был не прав, ты не должен был так… Света даже заплакала и по…

— Это все?

Сергей перебил ее, не желая выслушивать дальше о страданиях оскорбленной Светы. Дурак, надо было сразу повесить трубку. Все, что она могла сказать ему, она сказала в классе. И все, что хотела сделать, сделала.

Маруся помолчала, потом сказала удрученно:

— Да.

— Берегите лес от пожара, — посоветовал Сергей и резко повесил трубку.

— Ну, знаешь, — сказала бабушка, — как ты посмел так разговаривать с девочкой? Ты, мужчина…

Сергей отчужденно взглянул на нее. И бабушка туда же… Славно! Кажется, весь мир, все люди на этой планете объединились сегодня против него.

— Я устал. Дай мне поесть.

В коридоре было темно, и Сергей не видел лица бабушки — она стояла в двери спиной к свету. Он понимал, что бабушка обижена его тоном, но даже ее обида не имела сейчас для него никакого значения.

Марина Павловна встревоженно посторонилась, пропуская Сергея в кухню. Но промолчала, не понимая, что с ним. Сергей прошел к столу, сел на табурет и сгорбился, свесив руки между колен.

Марина Павловна зажгла газ, поставила на огонь кастрюлю с супом и стала напротив Сергея.

— Что с тобой, человек?

— Ничего…

Ему не хотелось говорить, не хотелось двигаться, и если бы он мог не думать, с радостью выключил бы мозг. Мир привычный, добрый, ясный рухнул, раскололся на острые части, какую ни возьми — больно. «Я хотела сказать… ты был не прав». Сегодня не прав, вчера не прав, в школе не прав, в училище не прав… А кто, кто прав? Ефимов? Славка? Нарыкова со своей чувствительной Светочкой?

Марина Павловна сняла очки, протерла стекла концом фартука, намерилась было снова надеть их, да так и застыла, обескураженная, держа перед собой очки обеими руками.

В кухне было тихо, пахло сладкой ванилью от домашнего наполеона, еще не разрезанного на куски. Любимое Сережкино пирожное лежало на старинной, в полкухни, дровяной плите, укрытое вышитой красными петухами салфеткой. Марина Павловна ни за что не соглашалась убрать эту плиту, хотя без нее кухня стала бы намного просторнее.

На этой плите пекла и жарила еще бабушка Марины Павловны, одна из первых в России бестужевок. От этой далекой прапрабабушки в семье остался портрет Бестужева-Рюмина с дарственной надписью. Марина Павловна называла этот портрет торжественно — дагерротипом. На плите давным-давно уже не пекли и не жарили — она стала реликвией, поражая гостей белым с голубыми прожилками кафелем и затейливыми, каслинского литья, решетками. Бабушка ставила на эту плиту самовар, довершая композицию старорусского быта. Но дух современности все же проник в бабушкино царство: отец перед отъездом установил на плите, рядом с самоваром, цветной телевизор.

Беленые стены кухни Марина Павловна украсила янтарными связками репчатого лука, красными гроздьями стручкового перца, смешными