Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

акварелями из «Гаргантюа и Пантагрюэля». Даже кухонный стол, сбитый дедом сразу после войны из толстых сосновых досок, Марина Павловна не желала заменять современным. Она ежедневно скоблила его ножом добела и утверждала, что на живом некрашеном дереве есть приятнее и полезнее, нежели на пластмассе.

Крышка на кастрюле подпрыгнула, выпустив облачко пара, и в кухне, заглушая аромат ванилина, запахло мясным бульоном и укропом. Марина Павловна поспешно водрузила очки на нос и прикрутила газ.

Сергей сглотнул слюну. Есть хотелось зверски.

— Я не люблю быть назойливой, но… может быть, я ненароком обидела тебя? — спросила Марина Павловна, помешивая в кастрюле деревянной ложкой с длинной резной ручкой.

Сергей поднял голову и с внезапной жалостью посмотрел на бабушку, на ее круглую спину, распухшие ноги в широких войлочных тапочках. Бабушка… большая, сильная… Почему она сейчас вдруг увиделась маленькой и беспомощной? Потому ли, что за лето он перерос ее почти на голову, или Ефимов оказался таким подлецом, что все вокруг стало иначе, хуже?

Сергею захотелось подняться и погладить бабушку по голове, как всегда до сих пор делала это она.

— Что ты, — с раскаянием сказал он, — не обижайся, ба…

— Не надо меня жалеть. Я еще не совсем старая.

Сергей смутился.

— Ну, что ты такое говоришь, — пробормотал он, — никто тебя и не считает старой.

Марина Павловна принялась нарезать хлеб.

— Если так, тогда скажи: где ты был так долго?

— У Славки.

— Не мот подождать, пока он придет домой?

— Не мог… Да только плевать ему на меня с высокой горки.

— Не верю.

И тут Сергей взорвался. Вскочил и двинул ногой от себя табуретку.

— И ты не веришь?! Ну и не надо! Можете никто не верить! Думаешь, я эту проклятую тачку сам взял? Думаешь, взял, да? Мне Ефимов ее дал. Бери — для тебя старался! Товарищ! Только не говори никому… Он скромный! Я же не знал, что она краденая… Думал, он у матери на фабрике набрал. Скромный! Я правду тогда сказал, а она не поверила… И еще галстук хотят отнять! Я им сам этот галстук швырнул! Я…

Сергей запнулся. Ему не хватало воздуха и не хватало слов.

Марина Павловна села на табуретку, положила руку на стол. Сухие пальцы мелко вздрагивали. Она сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь, посидела секунду и сказала спокойно, не поднимая глаз на Сергея:

— И правильно сделал. Грош ему цена, значит.

— Не грош, а семьдесят восемь копеек, — поправил Сергей запальчиво.

Марина Павловна кивнула, соглашаясь, и спросила с участием, по-прежнему не глядя на Сергея:

— Что же ты так переживаешь? Из-за этих копеек?

Сергей молча смотрел на бабушку, не понимая, куда она клонит. Ждал, что она продолжит, но бабушка молчала, и тогда он сказал с обидой:

— Я за правду переживаю.

— За правду не переживают. За правду борются.

— А я борюсь.

— Тем, что сам швырнул галстук? Это не борьба… Это, милый мой, истерика.

Сергей покраснел и отвернулся. Слезы были близко, и он напрягся, чтобы сдержать их. Бабушка не выносила слез, даже в самом раннем детстве встречала каждый Сережкин рев со спокойным презрением: «Прекрати истерику, мужчина. Стыдно».

Марина Павловна тяжело поднялась, упираясь ладонями в толстые доски стола, налила в тарелку бульон и поставила перед Сергеем.

— Ешь, пока не остыл.

Сергей поспешно хлебнул, обжегся и начал ожесточенно дуть в тарелку.

— Швырнул… Тебе легко говорить, а они навалились все как ненормальные… Сбор, сбор… честно признайся… далась им эта тачка!

Бабушка пододвинула ему хлеб.

— Скажи мне, мальчик… Для тебя самого тоже дело только в тачке?

Сергей глянул бабушке в глаза и чуть не поперхнулся супом, столько было в них нежности, и боли, и ожидания…

— Тачка — мелочь, — поспешно сказал он, — главное не в этом!

Конечно, бабушка права. Главное не в тачке. Главное в подлости Ефимова… Хотя на Ефима в общем-то тоже можно бы наплевать. Раз они хотят так, пусть будет так. Но…

— А если она не хочет верить? — вслух, неожиданно для себя, спросил Сергей.

Бабушка ответила так, будто слышала, о чем он думает:

— Не верит, потому что не знает, где правда.

— Ба, неужели ты ничего не можешь придумать? Помоги мне…

Марина Павловна грустно улыбнулась и покачала головой.

— Милый мой мальчик, я не стану ничего придумывать за тебя. Первый раз в жизни ты столкнулся с неправдой, с подлостью и должен сам защитить то, во что веришь. А иначе ты всю жизнь будешь жить по чужой подсказке.

Сергей взглянул на часы. Было начало седьмого. Может быть, Ваня уже пришел и ждет его? Да и Вальтер обещал подойти к шести. Резко поднявшись, Сергей прошел в коридор и снял с вешалки курточку.

— Уходишь? — спросила бабушка.

Сергей оглянулся. Бабушка стояла на пороге кухни. Он ждал, что бабушка спросит, как обычно: «Ты надолго?», но она не спросила, и тогда он сам постарался успокоить ее:

— Ты не волнуйся. Я скоро.

Бабушка кивнула.

2

Ваня сидел на перевернутом ящике возле беспорядочной горы пустой тары и листал тонкий журнал в красной обложке. Рядом с ним примостился надутый Вальтер. Сердился на Сергея за опоздание.

— Пришел? — спросил Сергей.

Еще минуту назад, спускаясь по лестнице, он убеждал себя, что Ваня не придет. В конце концов, что он значит для такого парня, если даже для брата — мышиная возня?

— Как видишь. — Ваня свернул журнал трубочкой, сунул в карман плаща и лениво спросил: — Что будем делать, мужики?

— Бить, — сказал Вальтер.

Он был настроен воинственно и определенно, да и Сергей пока тоже не видел другого выхода.

Ваня усмехнулся.

— Бить — это неплохо. Иногда даже очень полезно. Только позвольте задать уважаемому собранию два маленьких вопроса: во-первых, он позволит себя бить? И во-вторых, стоит ли?

Вальтер широко ухмыльнулся.

— Стоит, не сомневайся. Ефим не из тех, кто сдачи дает.

— Трус он, — усаживаясь на ящик рядом с Ваней, с презрением сказал Сергей.

— Плохо, мужики. Может, он и стоит того, но, боюсь, не выйдет у нас с мордобоем.

— Это почему? — удивился Вальтер. — Боишься? Так мы и сами справимся. У нас как в сберкассе: надежно, выгодно, удобно. Скажи, Серый?

Ваня ласково погладил Вальтера по голове и сказал с укоризной:

— Не суетись, сынок. Бить можно сильного, на равных. А бить труса не позволяет мне моя мужская гордость. Или в вашей неполной средней школе на это иначе смотрят?

— А ему гордость позволяет подлости делать? — возмутился Вальтер. — Тоже нашел объяснение: если трус, так ему все прощать, да? Нет уж, летайте