Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

Сергей оглянулся на дверь Ефимовых — самодовольную, добротную дверь, за которой притаился Ефимов и слушает, и улыбается самодовольной, розовой улыбкой… Ему, конечно, тоже все сборы-разборы ни к чему. Не пойман — не вор. Напакостил — и шито-крыто… Сергей оттянул воротник свитера и глубоко вздохнул, стараясь подольше удержать воздух в легких. Словно он бежал, бежал изо всех сил в гору — и внезапно остановился. Ноги стоят на месте, а кровь еще бешено стучит в виски, продолжая движение. Он с силой выдохнул и сказал:

— Было, понимаешь ты? Было!

Маруся растерянно взглянула на Ваню: «Ну, объясни хоть ты, если он сам не понимает. Ты же старший».

— Сергей, не заводись, — сказал Ваня, — Маруся права. Черт с ним, с этим. — Он кивнул на дверь, за которой притаился Вадим. — Жаль тратить время и нервы. Мы с тобой, разве этого мало? Тебе гласность нужна? Публичное наказание врага?

Если бы Сергей и сам знал точно, что ему нужно! Но и то, что предлагала Маруся, было не помощью, а подачкой. Он не сердился на нее за это, понимая, что она хочет ему добра. И Ваня и Вальтер — все хотят по-хорошему. Сергею не хотелось обижать товарищей. Они пошли с ним, они верят ему, но и вилять он тоже не хотел.

— Не хочу шито-крыто, понимаете? «Было — не было. Надо проще…» Что я, эвглена зеленая, что ли? А Ефима тоже не было? Ха-ха! Не волнуйтесь, будет, и еще не раз, если шито-крыто…

— Ну, что ты кричишь? — сказал Ваня. — Мы же не глухие.

Глава семнадцатая. Сплошные неприятности

1

Славкиного плаща на вешалке не было. Значит, он у Федора. Сидит, вырабатывает план по перевоспитанию. «И то хлеб, — подумал Сергей с облегчением, — хоть маленькая, да передышка».

Он потушил свет в коридоре и постоял немного в темноте, прижимаясь лицом к жесткому рукаву отцовского бушлата. Отец вернулся домой с флота в этом бушлате, и с тех пор он много лет висит здесь. Маленьким Сергей прятался за бушлат, когда его обижали, — залезал с ногами на ящик для обуви и отгораживался от мира. Подрос — стал накидывать, если было холодно или брала за сердце тоска по отцу. От бушлата пахло табаком, старым сукном, машинным маслом. Когда Сергею бывало худо, он прижимался лицом к рукаву, и казалось ему, что отец рядом. «Что, сынок, попал в переплет?» — «Попал…» — «А ты не гнись. Поднимись над бедой, посмотри на нее сверху… Да и на себя со стороны…»

Сегодня ему было худо. Такие швырки и железному человеку не выдержать. А Сергей не железный. У железных людей глаза всегда сухие, твердые и сердце не ноет от тоски.

Из кухни слышались тихие голоса, звякали ложечки о тонкие края стаканов. Видно, бабушка принимает гостей, но почему на кухне? В свое царство бабушка допускала только самых близких. Последнее время к ней зачастили ветераны. Однополчане. Пишут мемуары и читают бабушке: все говорят, что у нее замечательный литературный слух. На днях даже приходил генерал-майор, глубокий старик с молодыми зубами — бывший бабушкин командир. Интересно: кто на этот раз пожаловал?

Сергей вытер глаза, присел два раза, раскинув руки, чтобы выглядеть бодрее, и прошел на кухню. За столом, подперев щеки ладонями, сидели бабушка и Антонина Петровна, Сережкина классная мама. Пили чай с наполеоном, вареньем и остатками домашнего бисквита. По их размягченным лицам было видно, что разговор состоялся душевный, с полным пониманием.

Увидев Сергея, они заулыбались так радостно, что он сразу понял: говорили о нем.

Светлана, конечно, после его ухода из класса понеслась в кабинет географии выплакаться на доброй груди классной мамы.

— Сережа, иди к нам, — позвала Антонина Петровна, — чайку?

— Виски с содовой, — сказал Сергей.

Бабушка двумя пальцами подняла очки на лоб и прохрипела, подражая пропитому голосу шерифа с дикого Запада:

— Очень сожалею, сэр, но вы опознаны по остаткам молока на верхней губе. И не пытайтесь бежать, сэр, — чай подан.

Антонина Петровна засмеялась, закашлялась, поперхнувшись крошкой бисквита. Сергей тоже развеселился и сел за стол, высматривая кусок наполеона покрупнее. Кто знает, может быть с этой минуты ему удалось перескочить на белую полосу!

И тут раздался звон колокольчика. Сергей взглянул на бабушку: кто бы это? У Славки есть ключ… А вдруг телеграмма от родителей, вдруг они возвращаются?

На площадке в длинном розовом халате стояла мать Вадика Ефимова с гневными припухшими глазами. Молча и уверенно вошла она в квартиру, не взглянув на Сергея. Отодвинула плечом с дороги и направилась в кухню, на свет.

Сергей пошел к себе. Визит мамы Ефимовой ничего хорошего ему не сулил, а если будет нужно — позовут. Тем более что он все хорошо слышал и так: комната стеной граничила с кухней. Сергей забрался с ногами на диван, подложил под спину подушку и стал представлять себе, что сейчас происходит на кухне.

Мама Ефимова, конечно, возвышается среди кухни розовым монументом и смотрит на бабушку сверху вниз. А бабушка будет молча смотреть на нее и не предложит сесть. В кухне сесть можно только за стол, а за свой стол бабушка кого попало не посадит.

— Я требую прекратить травлю моего сына! — Это Ефимова.

Интересно: а «здравствуйте» она сказала? И не думала, конечно. Она пришла осуществлять свои права — тут не до вежливости. Вот если просить о чем-нибудь, тогда другое дело.

— Ваш внук испортил наш замок, английский, дорогой…

— Не может быть. — Это бабушка.

— Я пришла с работы и не могла попасть в квартиру! Муж пришел, взломал…

«Я в пионерской был, а он ни с того ни с сего…» У мамы Ефимовой, наверное, такие же честные, не замутненные совестью глаза… Сейчас Вадька еще прячется, а вырастет — будет так же переть грудью, осуществлять свои права.

Сергей не выдержал и вышел на кухню.

— Вадька дома был, что он, открыть не мог?

Ефимова развернулась корпусом на его голос. Полы халата взметнулись розовой волной. И хорошо, что вышел. По глазам видно: была уверена, что он забился в уголок от страха.

— Отвечай: что ты сделал с моим сыном?

— Ничего я с ним не делал. Я и не видел его.

Ефимова всплеснула руками, повернулась к Антонине Петровне, призывая ее в свидетели, и выложила главный аргумент:

— А почему он весь белый сидит?

— Откуда я