Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Керосина в бутылке оставалось мало, приходилось его беречь. Он набросал на притухшие уголья растопку, и, когда нагнулся раздуть жар, в глазах у него потемнело, а потом замелькали пестрые круги, как от сильного удара в затылок. Он оперся руками о дрова и несколько секунд пробыл так на корточках, лишенный всяких сил, замерев, пытаясь остановить мелькание в глазах. Потом приподнялся и сел на топчан.

Еще некоторое время он просидел неподвижно, уставясь в сумрачную глубину хлева. Когда немного полегчало, он вынул из шкафа кусок хлеба и с усилием принялся жевать.

Хлеб подкрепил его, но все равно мучительно хотелось есть.

Он повесил на цепь котелок с водой и стал ждать, вяло, бессильно обгрызая корку. Когда вода закипела, взял из шкафчика мешочек с кукурузной мукой и насыпал несколько горстей в котелок. Потом достал из кадки свежего сыру и настругал его своим самодельным ножом, добавил соли и начал растирать варево — эла́рджи — обгоревшим толкачом.

Эларджи булькал, шумно выбрасывая кипящие брызги. Парень поел. Еда насытила и разморила его. А потом его свалил сон, зыбкий, тревожный.

Пробудился он опять-таки от мычания коров, но теперь это его уже не раздражало и не злило. Судя по свету в оконце, он проспал часа три, не больше. Томительно тянулось время.

Он открыл дверь и опасливо выглянул во двор. Осевший и заледеневший от мороза снег искрился в лунном свете, вся лощина была в пепельно-алмазном сиянии.

Парень занес коровам сена. Ему все равно было, когда их кормить — днем или ночью, лишь бы они шумели, жевали, стучали копытами, разгоняя нестерпимую белую тишину. Напоив животных, он снова расставил вокруг очага ведра со снегом.

Коровы не успокаивались, ошалело мычали. И парень сообразил вдруг, отчего они возбуждены, и тешившие самолюбие слова брата «ты ведь уже мужчина» прозвучали сейчас в его памяти укором и осуждением. «Я же забыл подоить их...» — пристыженно подумал он и засуетился, завертелся колесом. Промыл подойники горячей водой — теперь у него постоянно грелась вода в самом большом медном котле.

Доить он, собственно говоря, не умел, довелось раза два, когда мать была в больнице, а отец на косовище в горах. Того, что он тогда выдоил, едва хватило на мчади для сестренки и брата.

Сначала он подсел к Нотии. Обмыл ей соски теплой водой и, стараясь захватить покрепче, стал перебирать их пальцами. Струйки молока били мимо подойника — соски выскальзывали, и на почерневшем от помета полу запестрели светлые полоски. Но парень постепенно наловчился направлять хлеставшие из сосков молочные лучи прямо в подойник. От сильного напряжения пальцы, особенно большие, заныли, он скоро устал, но упрямо доил, и молоко звонко лилось в ведро, вскипая пеной и исходя теплым паром.

Управившись со всеми коровами, он передохнул, растер снегом онемевшие пальцы и слил молоко в бидон, процеживая его через чистую марлю. Подоив коров, он натаскал сена и выгреб навоз.

Наступил пятый день.

Накануне он пробивал путь к стогу кукурузной соломы и лег только под утро, обессиленный работой. Пепельное сияние и мрачное безмолвие снежной тьмы его уже не пугали.

Чувства притупились, ему все было безразлично.

Деревянная лопата сломалась, и он пользовался железной, тяжелой и менее удобной. Снег налипал на лопату, и приходилось то и дело счищать его, но парень догадался обдать лопату кипятком, промыл ее и, просушив над огнем, смазал маслом, после чего снег уже не налипал и дело пошло на лад.

Прорытые в снегу дорожки образовали настоящий лабиринт, и он расхаживал по нему, словно крот.

Коров доил уже запросто. «Научился», — подумал он, довольный собой, и поймал себя на том, что старается найти себе дело, ищет, чем бы заняться.

Утром шестого дня, выйдя во двор и с сомнением окинув взглядом даль, заполненную снегом и грузными серыми тучами, он сообразил, что давно уже не видит ярких живых красок, они изгладились из его памяти так, как стирается иногда образ родного, любимого существа. Парень попытался мысленно воскресить яркие, пестрые цвета природы, но утомленным глазам его виделась лишь гнетущая белизна.

Он содрогнулся и в страхе поспешил в коровник. Всмотрелся в коров — черные, рыжие, бурые, они показались ему одинаково серыми, только у Нотии пятнышком белел лоб. Расстроенный, отошел он от животных, присел к очагу — радостно, оранжево пылали раскаленные уголья.

Немного погодя, когда он набивал во дворе ведра снегом, благодушно говоря небу: «Хоть обвались, плевать я хотел», он уловил вдруг обострившимся слухом какие-то неясные звуки. Вздрогнул, опустил ведра и замер, затаив дыхание. Весь обратился в слух, настороженно ожидая повторения шума. Внезапно одна из коров взревела, и сразу дружно замычали остальные. Парня затрясло — в ошалелом реве коров ничего нельзя было разобрать.

— Тише, окаянные! — прикрикнул он на коров, но они мычали не переставая. — Чего размычались, пропади вы пропадом! — взорвался парень. — Какой леший свел вас с ума, заткнитесь!

И, схватив твердый кукурузный стебель, исступленно стегнул ближайшую корову.

— Ну что, что стряслось? Говорите, что! — не владея собой, задыхаясь от слез, заорал парень.

Когда же в занесенном снегом дворе появились мужчины на коротких плетеных лыжах, заросшие щетиной, с шестами и деревянными лопатами, силы оставили его. С восторгом смотрел он на людей, с криками шедших к нему, а горло перехватило глухое рыдание. И, не припади он к дверному косяку, не удержался бы, вероятно, на ногах.

Он плакал — про себя, без слез, без звука, оттого что его не бросили, пришли даже те, о ком он и не помышлял; тяжко было сознавать, что сам он ни разу не подумал, каково приходилось им, чего стоило добраться до фермы в эту непогоду. Да и откуда ему было знать, что люди, обеспокоенные его участью, не щадя сил, преодолевали огромную снежную лавину, прорываясь к нему, а ждавшие его в деревне глаз не смыкали, тревожась о нем.

Потом он разглядел среди других и своего брата, поспешавшего к нему из безбрежного простора и сиявшего от радости, до ушей растянувшего губы в улыбке. И, разом все припомнив, спросил брата тоном бывалого и уверенного в себе человека — слова сами слетели с языка, как и тогда:

— Ну что, брат, мальчик или девочка?

— Девочка, девочка, родной ты мой!

Высвободившись из крепких объятий запыхавшихся, взлохмаченных мужчин, снова молвил неторопливо и рассудительно:

— Дай бог ей вырасти разумной да счастливой... — И почувствовал в ногах коварную слабость.

Абдурофе Рабиев

КОГДА УШЕЛ ДОРБОЗ

— Дорбо́з, дорбоз!

Чижик и лапта, прятки и пятнашки — все забыто, и мы, мальчишки,