Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

в панамке, в шортиках, с марлевым сачком, изготовленным для того, чтобы дитя, опять же в духе русской классики, ловило мотыльков. Тут меня поджидал Колька, самый младший отпрыск инвалида Рыжкова. Мы отправились за головастиками, и через полчаса я уже свободно во всем разбирался, называя вещи своими именами, и знал, что папиросные окурки брать не следует: в них никотин.

Вообще-то в Козьем тупике я был на положении особом — учительский сын как-никак, а потому и дрался реже, и не подвязывал кошкам под брюхо бутылки с карбидом, даже окурки собирать не приходилось: у Кольки их было на десять лет вперед, и мы пыхтели от души, спрятавшись в коноплянике, а потом жевали ту же коноплю, чтоб не воняло.

Но душа требовала деятельности.

Среди прочих трепалось тогда ругательное словечко «стиляга».

Немного пооглядевшись, я обнаружил стилягу в лице парикмахера из бани, подстерег его вечером и запустил в спину гнилой картошкой. Вернее, хотел в спину. То ли почувствовал, то ли видел он, но вдруг обернулся. Картошка стукнула в плечо.

Я оцепенел.

— Что же ты, мальчик... — неожиданно тихим, кислым каким-то голосом протянул он. — Это же не больно. Ты бы камнем бы...

...Не знаю, до сих пор не знаю, сыграл ли он тогда — для себя, конечно, по привычке, как играл в своей парикмахерской мастера, тупейного художника?..

— Следующий товарищ. Прошу.

Укутав следующего товарища салфеткой, он прикрывал дверь и, пока тот пялился в зеркало на свою красную, распаренную в бане рожу, мыл руки, от локтей к пальцам, изредка поднимая глаза кверху, где под самым потолком ровно белел квадрат стены и колыхалась паутина, еще недавно укрытая большим парадным портретом. Зло щурился.

— Я бы советовал товарищу стрижку «полька», — выговаривал наконец.

— Ну валяй. Польку свою.

— Я бы просил не командовать.

Становился позади кресла, стоял еще немного и одними пальцами начинал поворачивать неподатливую голову перед зеркалом. В сторону. Вверх. Вниз. Клиент маялся.

— Так...

Стриг он быстро, порывами, ножницы, звеня, выделывали в его руках какие-то неуловимо-летучие движения, бритва порхала, и вдруг обрывался полет — отбросив салфетку, рука замирала в воздухе, и сам он замирал на мгновение в этой трудной позе, и, круто развернувшись, отходил к окну — курить.

Был ли он действительно мастером? Может быть, когда-то? Может, когда-то он не резал подбородков, не выхватывал ножницами лишний клок, а теперь от прежнего мастера остался только этот спектакль? И лиловый галстук.

Галстуки в Козьем тупике носили только двое: парикмахер и мой отец. Но отец был учителем, ему прощалось, а парикмахера инвалид Рыжков называл вонючкой с узелком.

Правда, его никто не трогал.

Жил он очень тихо, молча, чем тоже раздражал наш горластый общительный люд. Единственное, что позволял себе наш парикмахер — это посвистеть сквозь зубы кубинский марш, шлепая бритвой по залосненным ремешкам.

А по воскресеньям он напивался. Тоже совершенно непонятно для сограждан — без драк, без песен. Белым флагом мотался над крыльцом мокрый халат, а он сидел, по-вороньи ссутулившись, пусто, будто в стену, глядя перед собой. Сидел, молчал. Иногда — весь день. Иногда засыпал тут же, на крыльце, почему-то с открытыми глазами — его обходили, не трогали. Спал он тоже тихо.

Мама ускоряла шаг, всегда в таких случаях подталкивала меня вперед — беги, мол, дитя, но я наизусть уже знал этот разговор, знал, что нервно говорит она, вздергивая плечи:

— Больно, больно смотреть... Добивает себя! Хоть бы ты сказал, Сергей!

— Что сказал? — разом взрывался отец. — Что? Что теперь говорить? Кому? Раньше надо было говорить!

— Раньше... — повторяла мама, и голос ее становился тусклым. — Раньше мы говорили. Боюсь, слишком много...

А я боялся, что он придет жаловаться.

...И вот однажды, когда я лежал уже за своей занавеской, уютно щурясь на ламповый круг, к нам постучались.

— Вы позволите, товарищ учитель? Я за небольшим делом. То есть...

— Конечно, конечно. Пожалуйста.

— Даже и не дело, а так, две минуты всего у вас оторву.

— Ну-ну. Вы садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, благодарю вас...

На занавеску упала тень, и я зажмурился что было силы, надеясь оттянуть расплату хоть до утра. Там двигали стульями.

— Так и не знаю, с чего бы... — снова начал улыбчивый голосок. — Я что хотел у вас спросить. Вот ничего не будет, если бы посадить сад?

— То есть... Простите, не понял. Чего не будет?

— Да я не ясно, я имел в виду, что по собственной воле, если никто... ну... никто не поручал, можно ли посадить сад? Точнее, не сад даже, а, может быть, скверик, но... Да, да! — спохватился он. — Чтобы вы не подумали, что для себя, так не для себя! Это обязательный момент, товарищ учитель! Для... ну вообще всех. Но по собственной воле.

Я, осторожно приподнявшись, сквозь занавеску всматривался туда, в комнату, где качалась носатая тень, и слушал, и ждал, обмирая от страха.

— Ну-у, — длинно промычал отец, — я думаю... Почему бы нет? Только надо, наверное, организовать как-то. Субботник там или...

— Нет-нет, не надо. Я бы хотел сам, один. Одному разве нельзя, товарищ учитель? Ведь радость же людям.

— Ну-у можно, я думаю. Конечно. Почему нельзя?

— И я так же думаю. Спасибо, благодарю вас...

Я слышал, как отец запер дверь, постоял там немного и, хмыкнув, пробормотал:

— Чертовщина какая-то. Запугали как...

А на воскресную прогулку мы отправились вдвоем: был октябрь, и мама пропадала в школе целыми днями — готовила утренник и выставку, для которой я нарисовал ушастую собаку верхом на ракете.

Прогулка... День был бесцветный и холодный, пахло снегом, ветер дул с реки. Замерзли сразу, самое было время домой, к печке, но традиция есть традиция. Шли и скалились от ветра. Кажется, я первый заметил костер на берегу. Кто-то сидел там, сгорбившись, на перевернутой лодке, под ногами трепыхался грязно-рыжий лоскуток огня.

Что выдумывать, не было никаких предчувствий, сомнений, да я и не узнал его, пока он не поднял голову и не сощурил на нас прозрачные стылые глазки — в какой-то шапчонке, в короткой телогрейке он был очень похож на ворону.

Я спрятался за отца.

— А, товарищ учитель... С экскурсией? — И голос был незнакомый: грустно и как будто с усмешкой произнес он свое «товарищ учитель». — Садитесь, что же. Грейте вашего мальчика...

Мы сели. Отец прикрыл меня от ветра и протянул ладони к огню.

Парикмахер слегка отодвинулся. Рядом с отцовскими его руки казались совсем маленькими, даже смешными. Огонь, вытянувшись, лизал траву, та