Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

— Да ну, просто не разыгрались.

— А я смотрю, по краю открылся! Ну, думаю, амба! Серый как налетит...

— Серый головой! Во мастак!

Все смеются, «мастак» тоже.

— Воротник у них — дырка, а судья молодец, честный судила, хоть и не наш.

— Лючики порядок навел... как детишек!

Лючики, до этого молчавший, говорит:

— Мне нос разбили. Вспух?

— Есть маленько, — с готовностью подтверждает Гена.

— У! Гады!

— Эй, балаболы, полегче, полегче, — вмешивается Вика. — Ишь языки распустили.

— Викриорич, — практичный Котик всегда о деле, — завтра наши с поляками играют, посмотрим?

— Во сколько?

— В одиннадцать.

— Не могу обнадежить — поздновато. Ключ от пионерской у старшей вожатой, как она отнесется к этому?

«Беру на себя, — думает Сергей. — Кто же, кроме меня, уговорит старшую, а мы с ней давно знакомы... уезжать собрался — чокнутый».

Послышался горн — пора на ужин. Уходить не хочется: на теле песок, надо искупаться, плавки мокрые, будем сохнуть.

Расселись на мостике купалки. Надоело смаковать детали, вспоминать моменты, надоело вообще трепаться, поэтому одна из пауз умирающего разговора как-то незаметно превратилась в молчание, грустное приятное молчание, которое никто не решается прервать, потому что неизвестно, когда еще вот так, всем вместе, без всяких мероприятий, удастся посидеть спокойно и молча. Слышно, как плещет и булькает вода между сваями. Хорошо, что девчонки поодаль, с ними бы ничего не получилось, по-настоящему умеют молчать только мужчины... Сергей считает дни, оставшиеся до прощального костра, их так немного...

Ужинали в одиночестве. За опоздание никто не ругал, о шефской работе не вспомнили. Тетя Феня вместе с добавочной кастрюлей киселя выделяет каждому по яблоку. Сергею досталось не то чтоб самое хорошее, но и не совсем плохое. Он тщательно моет его у питьевого фонтанчика, долго и с удовольствием пьет холодную воду, почему-то не вытирает мокрые губы и подбородок, щеки и кончик носа. Зубы согрелись, погрузившись в мягкую и тугую плоть яблока, оно чудесно хрустит при надкусе. Вода на лице высыхает и покалывает кожу. Сергей увлекся ритмом шагов и какой-то мыслью, беспокоящей невнятностью, ускользанием — яблоко мешает. А яблоку тоже мешает призрачная эта мысль, никак она не может оформиться и дать себя рассмотреть, и поэтому к корпусу Сергей подходит с неопределенным чувством обиды на свой внутренний мир и яблочный огрызок, который в сердцах забрасывает на крышу.

Вика трясет шахматную доску:

— Сережа, реванш?

— Давайте.

И сразу обжигает — сейчас будет массовка! я дал слово! я должен танцевать с Олей! что я наделал!

Фигуры сыплются на кровать, словно гравий из ковша экскаватора. Вика явно в ударе, быстро расставляет фигуры на своей половине, помогает Сергею, с силой потирает руки — традиционный жест азарта:

— Ну, поехали.

«Конечно, — тоскует Сергей. — Три партии — минимум, до отбоя — час. Дернул же черт выиграть вчера!»

Ребята достают из чемоданов свежие рубашки, стукаются лбами, заглядывая в единственное зеркальце, все оживлены, похохатывают.

Сергею хочется свернуть шею своему королю, сломать пополам, почему он должен его оберегать, защищать, прятать заботливо, в то время когда Оля там, на эстраде, будет говорить, улыбаться, двигаться; живая Оля и — деревянный король!

— Эй, кавалеры, прекратите галдеж, топайте к своим дамам да не вздумайте опоздать к отбою.

Одни. Вика изредка произносит:

— Сюда, гм... странно... подопрем, а это зачем?

Сергей играет молча, почти не глядя на доску, делает ход и демонстративно листает журнал, который без спроса взял с тумбочки вожатого. Страницы переворачивает с треском, каждая — маленький залп. Интересно, все его ходы оказываются правильными и точными — даже это бесит Сергея. Входит Антоша.

— Виктор Григорьевич, извините, конечно, что прерываю вас, но, по-моему, сейчас не время для шашек. Дети одни, предоставлены себе... А мне пора на планерку.

— И что? Пусть повеселятся.

— Мало ли...

Антоша многозначительно смотрит на темный треугольник окна, потом переводит взгляд на Сергея, как бы наглядно показывая связь между вечерними сумерками и многочисленными пороками, которые переполняют этого мальчишку и которые он лицемерно маскирует безобидной игрой в «шашки».

— В тому же зайдете в уборную, мне кажется — мальчики отправились туда курить.

Еще не веря избавлению, Сергей моргает и не может сдержать счастливой улыбки. Улыбку эту Антоша принимает на свой счет и расценивает как прямой выпад против авторитета педагога; взгляд, обращенный на Вику, провозглашает: «Я предупреждала!» Вика опускается на колени, осторожно ставит доску под кровать.

— Завтра продолжим, у меня здесь определенный шанец, как считаешь?

Сергей бормочет что-то, пытается изобразить огорчение, это не удается — улыбка сидит прочно, как пуговица, пришитая мамой.

Примчавшись, садится не в глубине и не перед самой эстрадой, всегда так устраивается, наблюдая за происходящим, вернее, наблюдает только за Олей, еще вернее — любуется ею. Сцена эстрады ярко освещена. В одном углу мальчики что есть силы хлопают друг друга по плечам, и вообще все преувеличенно: если хохот — гомерический, если молчание — гробовое, а разговор — словно оба оглохли; или наоборот — отвернувшись и шепотом, а руки скрещены на груди — по-ковбойски. Девочки в другом углу непрерывно смеются, или — прыснув, или — колокольчиком, секретничают, независимо танцуют друг с другом. Точка соприкосновения — проигрыватель; какую пластинку поставить, спорят, вырывая из рук... В динамике безучастно грустит популярный голос.

Сергей мается — что стоит, пять ступенек, подойти к пацанам, четыре шага — у проигрывателя, там Оля... ну, не дрейфь! И что сказать ей?

Понимает, уговаривать себя бесполезно, не впервой... Смиряется с одиночеством, начиная даже находить в нем удовольствие: обособленность, отдельность, темнота вокруг пустых скамеек, беспричинная, пронзительно-знобкая грусть...

Рядом садится Вика:

— Скучаешь?

— Нет.

— Почему не танцуешь?

— Неохота.

— А с кем танцевать неохота?

Сергей чуть было не ляпнул «с Олей», но, спохватившись вовремя, промолчал.

— Ничем тебя не проймешь. Оля! Подойди, пожалуйста.

Подбегает, садится напротив.

— Оля, тебе и Сереже поручаю проследить, чтобы ни одна пластинка не разбилась. Вы же отнесете их вместе с проигрывателем в пионерскую — вот ключ. Справитесь, не подведете?

— Ой, что вы, Викриорич, — сказала Оля.

— Нет, — сказал Сергей.

Исчез, будто и не было, походя гвоздиком вскрыл тяжеленный сейф и, даже не осмотрев содержимого, исчез... Сергея тянет ринуться вслед за вожатым, в спасительную тьму, сердце колотится со скоростью барабанных палочек...

Оля берет со скамейки ключ, оставленный Викой, и опускает его (словно письмо в ящик) в нагрудный кармашек рубашки Сергея и, заодно, застегивает ему верхнюю пуговицу — у горла.

— Так вот лучше, — говорит Оля.

Киты и слоны, на которых, как известно любому школьнику, покоится