Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

— Алтыншаш! Алтыншаш! Твои волосы из золота? — стали петь они, поддразнивая ее и опасливо приближаясь. И снова она бросала в них пригоршни сверкающей воды, и снова с визгом рассыпались они в разные стороны, хохоча и всплескивая ручонками...

Настроение Алтыншаш снова поднялось, словно чистая вода ручья смыла с сердца мутный осадок какой-то обиды и беспокойства. И пока шла она по тропе, удаляясь от резвящихся детей, в ушах ее звенело радостное: «Алтыншаш! Алтыншаш ! Золотоволосая Алтыншаш!..»

Странный, однако, был нрав у ущелья. Только что открытое и светлое, оно вдруг потемнело и нахмурилось. Все вокруг посерело, и через минуту хлынул шумный ливень. Теплый летний ливень...

Вороной конь, привязанный к коновязи соседнего дома, тряхнул головой.

Куры забились под навес.

Из хлева донеслось протяжное мычание теленка.

Алтыншаш внезапно захотелось остановиться под этой стеной дождя и вымокнуть до нитки. А может, промчаться сейчас босиком по голубой тропинке к ручью, ополоснуть лицо, подставить его дождю, поднять руки, чтобы струи побежали по всему телу, и бегом вернуться назад? Нет, не побежит она никуда! Наверное, Тураш сидит у окна и смотрит. Он, конечно, станет смеяться над ней, а то и вовсе примет за сумасшедшую... А когда промчится ливень, она снова пойдет к ручью по тропе, где в чашечках цветов будут дрожать разноцветные капли. Воды в ручье прибавится, голос его изменится, станет каким-то другим, и взгляд будет чужим. Так всегда бывает после грозы... всегда. Но она все же зачерпнет ведром воды и принесет домой.

Теплый ливень был непродолжительным. Тучи проплыли над острыми зубьями скал, разорвались и разошлись, открыв синее поле неба.

Алтыншаш заторопилась к ручью.

...Вот это новость! У ручья сидел Тураш с мокрыми волосами, весь закоченевший. Видно, остался под ливнем. Брюки свои и выцветшую рубашку он расстелил на дымящемся сером валуне, уже пригретом солнцем, чтобы быстрей высохли. Он сделал вид, что не заметил Алтыншаш, и быстро разлегся на валуне, рядом с одеждой, закинув за голову руки и что-то насвистывая.

Притворился, будто не слышит звона ведер, болтающихся на коромысле. А сам ведь все видит и слышит.

Сначала Алтыншаш стало смешно, а потом она не на шутку рассердилась.

— Эй! — закричала она. — Хвастунишка несчастный.

Тураш чуточку приподнял голову, продолжая, однако, лежать. Ничего он ей в ответ не сказал. Промолчал и снова улегся, как ни в чем не бывало. Это еще больше разозлило Алтыншаш.

— Э-э-эй! Это я тебе говорю! Гляди, как бы рубашку ветром не сдуло!

Тураш спрыгнул с большого, как слоненок, валуна.

— Я тебе покажу сейчас, кто здесь хвастун! — крикнул он и припустился за ней.

Алтыншаш быстро набросила на плечо коромысло, спрыгнула на тропу и помчалась, как лань.

Но Тураш не дал ей далеко убежать и скоро догнал.

Услышав за собой его дыхание, Алтыншаш резко остановилась. Она повернулась к джигиту и с улыбкой посмотрела на него. Он смешался.

— Ну, иди же, Турап! Давай снова с тобой пустимся наперегонки! Я буду бежать с коромыслом на плече и с полными ведрами воды, а ты беги налегке!

— О чем ты говоришь? Тоже мне, нашла ребенка!

Ах, как смеялась Алтыншаш! Как она хохотала! Никак не могла остановиться! Ее согнуло от смеха, но она все хохотала, пока не дошла до самого дома. Ей было смешно, что Тураш за одну зиму сразу стал взрослым. Таким взрослым, что нет сил удержаться от смеха.

По головкам синих цветов промчался над тропинкой легкий голубой ветерок, и рассыпалось лиловое облачко, чистое и прозрачное, как детство. А она все смеялась и смеялась, пока горькие слезы по чему-то невозвратному не брызнули из ее глаз.

Валерий Болтышев

САД

Городская окраина, где мы жили тогда, в обиходе именовалась Козьим тупиком.

Было, конечно, и другое название, официальное и более перспективное, кажется, Второй поселок, но такое название лишало индивидуальности козловских, даже приравнивало как будто к зареченским, которые прозывались Первым поселком, а допустить такое — как сказал инвалид Рыжков — голая срамота.

Инвалид Рыжков, мужчина лет пятидесяти, был нашим соседом и первым жителем Козьего тупика, которого я увидел. Он заявился к нам сразу, цепляя деревяшкой обрывки веревок и газет, прошелся по комнате, деловито положил мне на голову свою пятерню — во, дескать, оголец, моему ухарю приятель, — и гаркнул: «С новосельичком!»

Отец — наивная душа — поблагодарил, того не понимая, что не за спасибо он сюда шел, что надо кинуть в момент все эти книжки-веревки и по-нашему-то, по-русски, как водится!.. Но Рыжков был в радостном расположении и потому не обиделся, а, глядя на портретик Чехова, приколотый к стене, поведал, что нам повезло, поскольку фундамент у барака из церковного кирпича и клопов мало, хотя они, гады, пять лет могут в земле просидеть.

Заходил он в тот день еще раза три и в конце концов решил отметить наш приезд самостоятельно. До глубокой ночи за стенкой брякала посуда, всхлипывала гармошка, падали табуретки, а когда грянули там, хоть вразвал, но с посвистом, раздольную «Коробушку», мама отбросила тетради, вынула вату из ушей и пригрозила милицией. Вся компания искренне удивилась и от удивления затихла.

Но это был первый и последний случай, когда маме удалось вмешаться в жизнь лихого козловского народца. Дальше жизнь шла сама по себе, да и в нашу вносила свои коррективы.

Мои родители, например, вдруг полюбили воскресные прогулки — непременно за город и непременно рано утром и на весь день. Через поселок, который открывался зеленой двухэтажной баней, мы проходили к реке и шли берегом до леса. Отец внушал мне Некрасова, Пушкина, я учил наизусть. Потом, став лагерем где-нибудь на полянке, собирали травки для семейного гербария, обедали, и снова была русская классика: «Черная курица», «Каштанка»... И завершался день, как всегда, моим уголком, где стояла кровать, отгороженная фанерным шкафом и занавеской из старой простыни, сквозь которую золотистым кругом просвечивала лампа. Под осторожный шепот, под шелест тетрадных листов я засыпал, и снилось мне...

Мои милые, добрые мои родители! Они как-то забыли или не думали просто, что в неделе целых семь дней, и воскресные круизы в Прекрасное творили только разлад в моем мирке, таком же маленьком и ненадежном, как угол за полотняной занавеской, где они надеялись меня сохранить. Не думали они, что, несмотря на их старания, я непростительно необразован для своих шести лет, а это выяснилось сразу же, стоило мне только появиться на крыльце —