Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

— Значит, сажаете? — полуспросил отец.

— Сажаю, — откликнулся он, усмехнувшись. — Раньше меня, теперь — я.

И только тут я увидел — чуть поодаль, в ряд, вздрагивали на ветру четыре деревца, четыре березки, голые, без листьев, в два пальца толщиной. Еще с десяток, с прикопанными корнями, лежали кучкой возле лодки.

— Может, помочь?

— Да вам-то зачем... — Парикмахер бросил окурок в костер и, глядя, как темнеет он на углях, проговорил: — Все равно померзнут, товарищ учитель.

Глядя на него внимательно я опять подумал, что он очень похож на ворону, особенно теперь. На старую зимнюю ворону.

— Да, холодно, черт... — быстро закивал отец. — Хотя, знаете, вряд ли. По-моему, всегда в эту пору сажают. — И, подышав в кулак, снова наклонился над огнем. — Ничего, весной зацветут. Зацветут.

Парикмахер молча взял новый саженец из кучи, осторожно, чтобы не стряхнуть с корней землю, поставил возле ног.

— А вообще-то вы хорошо придумали, — сказал отец, тоже оглядывая деревце. — Сад... Даже само слово-то — да? Благородное. Емкое...

— И людям же радость, да? — глухо усмехнулся парикмахер.

— Конечно. Наверно, все же надо человеку, чтоб был в жизни сад. Или хоть дерево... Как там мудрость-то восточная, как там — посади дерево, роди сына... — Отец не то погладил, не то хлопнул меня по затылку. — Вот он, дубок, тянется...

— Мудрость? — спросил парикмахер.

— Да, кто-то из восточных...

— Это когда жизнь, товарищ учитель. Жизнь. А когда ее не было, а? Когда вот так ее! — Он вдруг хрястнул деревце об колено. — А? — И остро, морщась, словно от боли, посмотрел на отца.

...Мы шли медленно, и я все оглядывался, стараясь незаметно, через плечо: все казалось — подбежит сейчас сзади.

Ветер до слез студил глаза, что-то холодное и острое мелькало в воздухе. Снег или пыль. Отец слишком крепко держал меня за руку.

— Вы-ы! Сад вам? Сад?!

Я вскрикнул.

— Юрий, идем!

— На! Сад вам! Сад!

— Юрий! — Отец волок за руку, за ворот, а я, ошалев от страха, выворачивался и глядел, глядел туда...

Кругом до жути было пусто и тихо. Только ветер и этот крик.

Так и снилось мне ночью.

А наутро я заболел. Просто ангиной.

В тот же день Колька сообщил, что парикмахеру кто-то переломал все деревья и он уезжает. Инвалид Рыжков на всякий случай Кольку выпорол, и это был последний отзвук истории с садом. Больше никто у нас не сажал садов, да и Козий тупик, как оказалось, доживал свою последнюю полнокровную осень: в декабре снесли два первых барака, в том числе и наш. Нам дали квартиру.

С той поры я ничего не слышал об этом человеке, ни тогда, ни позже. Родители молчали, как по уговору.

И только однажды где-то с поезда увидел я очень похожее место: тоже речка, пустырь, домики. И десяток берез на пустыре. Даже обрадовался, к окну прилип — уютненькая мысль появилась, добренькая.

Хотя что уж в ней доброго…

Автандил Чхиквишвили

СНЕГ

Накинув на плечи ватник и прислонясь к дверному косяку, он наблюдал за собравшимся в путь мужчиной. Темнело. От мокрого снега тянуло сыростью, холод проникал за пазуху:

— Дай бог, чтоб все было хорошо, а я сдам утром сыр на склад и к полудню ворочусь...

— Все будет хорошо, как же иначе, — отозвался стоявший в дверях паренек лет пятнадцати и добавил: — Сам знаешь, каково с бабой на сносях... — Слова, слетевшие с его губ, прозвучали спокойно и веско, как у настоящего отца семейства, удивив его самого, и, почесав рукой затылок, он смущенно договорил: — Увидишь, мальчиком разрешится.

— Дай тебе бог радости... Не знаю, всю жизнь вроде по правде и совести живу, одно добро делаю, с чего бы всевышнему отступаться от меня...

Парню стало смешно, что мужчина все поминает бога. Он спрятал озябшие руки в карманы и ободряюще заметил:

— Ясно, не отступится. От добра худа не бывает.

— Ну, я поехал, держись тут, ты ведь уже мужчина!

— Не беспокойся! — У парня запылали щеки от удовольствия и гордости, в душе его сладостно отозвалось: «Ты ведь уже мужчина!»

— Утром дашь им силоса... — Человек явно мешкал. — Или сена, а там и я ворочусь, разберу стог, натаскаю сена в коровник...

— Вот человек! Что я, сам не натаскаю, что ли! — И сдержанно пробасил: — Стог кукурузной соломы пора пускать в ход.

Мужчина поправил бочку с сыром на телеге.

— Коров вечером подою, — сказал он погодя.

— Об том не тужи, — все так же по-взрослому, баском проговорил парень. — Я их с утра подою. Езжай, не задерживайся.

— Ладно, поехал! — Мужчина погнал лошадь. — Ачу!

— Доброй тебе вести! — кинул ему вдогонку парень.

Привалившись к косяку, он провожал взглядом исчезавшего в темноте человека и внезапно ощутил что-то неясное и до того гнетущее, охватившее его подобно темноте, что чуть не окликнул ушедшего и не позвал назад. «Что это с тобой, друг!» — то ли пристыдил он себя, то ли ободрил, стараясь отвести глаза от тьмы, и шагнул в коровник, притворив за собою дверь.

Под потолком коровника тускло мерцали засиженные мухами лампочки, но после темноты свет их показался парню ослепительным и приободрил, вселил какую-то надежду.

Однако тягостное ощущение не исчезло, затаилось в нем.

Мерно сопели коровы, похрустывая кукурузной соломой, и от этих близких и понятных звуков страх понемногу отпустил его.

Парень бросил на залоснившийся от времени топчан свой ватник и, подсев к очагу посреди помещения, придвинул к жару тлевший грабовый пенек.

Греясь у огня, он снова и снова повторял про себя звенящее, тешащее душу: «Ты ведь уже мужчина».

Час был поздний, но спать не тянуло; он все сидел, подставляя огню то один бок, то другой, грел спину и слушал, как сопят и похрустывают соломой коровы и свистит ветер, задувший с низины. Ветер бесновался, набрасывался на бревенчатые стены, врывался в щели и раскачивал свисавшие с крюков под потолком лампочки. По всему коровнику скользили смутные уродливые тени, и парень старался отвести от них взгляд.

Немного подумав, он встал, снял с рога, прибитого к стене над топчаном, «централку» двенадцатого калибра и широкий, видавший виды патронташ. Вынул из патронташа заряженные жаканом[13] патроны и ввел в ствол. Патронташ он снова повесил на место, а ружье поставил к топчану, поближе к себе, и опять сел.

Он завороженно глядел на пылавшие уголья, на озорно плясавшее пламя.

Ветер унялся,