Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

арматурой. Какими огромными казались они, теперь словно съежились. Удивлен открытием — оказывается, в лагере нет ни одного места, с которым не было бы связано какого-либо воспоминания: здесь дрался, на эту березу лазал, здесь плакал, обиженный кем-то...

Лагерь пуст. Полдник.

Сергей бродит и прислушивается к своему счастью, словно рыбак к колокольчикам. Когда звякнет — переполняет радость, но изо всех сил старается не думать о причине этой радости. Если бурно выразить восторг, судьба обязательно подсунет пакость — для равновесия. Вот и оса подозрительно долго вертится рядом — вынюхивает.

Хватит, страх — это унизительно, надо поговорить с судьбой начистоту.

Подходит к металлическим качелям. Встав на сиденье, раскачивается, когда амплитуда достигает предела — осторожно садится. Самое трудное — поймать, найти, угадать тот единственный миг, когда надо катапультировать. Поторопишься — врежешься в землю, прозеваешь — взлетишь высоко, есть шанс получить удар вернувшимися качелями. Вид спорта довольно опасный, в лагере строжайше запрещен. Сергей входит в пятерку лучших. Прыгает несколько раз — прыжки приличные.

В палате из-под кровати вожатого извлекает баскетбольный мяч. Площадка, как и футбольное поле, находится за территорией, чтобы не связываться с дежурными, перемахивает через штакетник, да и ближе так... Новенькая сетка, словно удав, заглатывает мяч, тут же выплевывает. Сергей прыгает и бросает, бросает в ненасытную, вечно раскрытую пасть кольца. Тяжелый, шероховатый мяч обжигает ладони, он на удивление послушен... Не колокольчики — колокола гремят вокруг!

В лагерь возвращается через главные ворота. Появление человека, не выходившего, но входящего, загипнотизировало дежурных — они не пикнули.

Сергей, вымыв руки, заходит в палату и садится на кровать. На кровати днем сидеть нельзя, но, если постараться забыть об этом, можно. Необходимо время, чтобы свыкнуться с новым качеством баловня судьбы. Берет книгу: Ривера, доллары, революция, проклятые гринго, Мексиканец — человек без нервов. Смотрит в окно; вздрагивая и преломляясь, ползет самолетик, наперерез ему, медленно, словно грузовик в гору, ползет муха. Сергей подходит и раскрывает створки, слышит гул двигателей и стук теннисного шарика. Встретились два «тычкиста», оба играют закрытыми ракетками, обороняются, каждый ждет, когда у партнера нервы сдадут — мучение, а не игра. Очередные сидят на скамейке и, следя за шариком, синхронно вертят головами — это забавно.

— Дай посмотреть.

— На.

Сергей наклоняется, под окном — две панамки, под ними — малыши, один другому протягивает гвоздь.

— Хороший, только согнутый.

— Ничего, разогну.

— Давай вместе.

Убегают. На доске фундамента свежие царапины: «С+О=Л?» Сергей недоумевает, причем здесь вопросительный знак? Ах да, это половина сердца. Ничего себе панамки. И вдруг до него доходит, ведь «С» и «О» — Сергей и Оля! Неужели... подосланы?! Раскрыто все и началась травля?! Нет, нет — ерунда; во-первых, слишком примитивно, две панамки, почерк не тот, во-вторых, в лагерной практике что-то не припомнить такого, чтобы уважаемого человека, первоотрядника, преследовали за... за... это, наоборот, как раз поощряется молчаливо, считается нормой; и, в‑третьих, самое главное, «раскрывать-то» нечего... увы... просто — «все возрасты покорны», только и всего, а он испугался, купился так дешево, вот-те и «смелый»...

Сергей ложится на кровать, рассудив здраво: коль уж сидел на ней, проступок намного не увеличится, если приляжет. Ему стыдно, казнит себя за малодушие, «измену».

Появляется Лючики. Он явно скучает. Садится, скрестив ноги, на чужую кровать, вообразил, наверное, себя восточным деспотом, потом плюхается на спину, а ноги кладет на тумбочку — американец.

— Серый, тебя Папа Карло ищет.

Сергей хмыкает: какая наивность, дожил до седин, а толком разыграть не может.

— Поищет да перестанет, — меланхолично отвечает он.

Такого поворота Лючики не ожидал. Он и не надеялся провести Сергея, рассчитывал, его уличат, он возмутится, а там... все веселее. Но этот осел поверил, а может, не поверил — издевается?! Лючики злится: придраться-то не к чему. Встает и, опираясь на спинки кроватей, пытается выжать угол, угол выходит липовый; делает вид, мол, просто хотел покачаться. И тут — удача, заходит Гена Огурцов, роется в своей тумбочке. Вкрадчиво, задушевно Лючики спрашивает:

— Огурец, ты овощ или фрукт?

Гена, подумав, резонно отвечает:

— Сам дурак.

Только этого и добивался отъявленный скандалист Лючики — гремит, как спичечный коробок. Гена вежливо слушает.

В палате появляются ребята, Вика, физрук Жора, рассаживаются по кроватям, смотрят себе под ноги — молчат. Волнение передается Сергею, он думает, если бы сейчас была ножовка, от этой тишины можно было бы отпилить кусочек. Жора, вздохнув, говорит спокойно:

— Давайте переодеваться, пора.

Котик бросает Сергею форму:

— Сыграешь, Серый, в защите.

...Она летела словно августовская звезда и, опустившись в руки Сергея, обожгла их... Страшно захотелось играть, выйти на поле, что есть силы бежать за мячом, обвести всех и забить гол! Синяя майка, голубые трусы, майка, чистая и холодная, приятно облегает тело. На груди черной гуашью написано «Чайка» и нарисован дракон. (Лагерный художник божится, что эта клякса не дракон, а чайка.) Ребята в форме выглядят значительно, кажутся футболистами высшего класса, особенно весомо смотрятся обладатели гетр, гетры достались не всем.

Сидя на кровати, Сергей вытягивает ноги, критически осматривает — постыдно прямы и чуточку тонковаты. Похожие на бинокль, длинные широкие трусы подчеркивают их беспомощность. Лучше и не смотреть, сплошное расстройство.

Прибежали наблюдатели. «Орленок» идет.

Противника еще не видно, только огромный клуб пыли, увеличиваясь, плывет по дороге, уже слышно — поют. Всегда так — когда один лагерь приходит в гости к другому, даже если просто идут мимо, — обязательно горланят песню, мол, вот какие мы образцовые дети. Приблизившись, стыдливо умолкали, и правда, зачем форсить?

Гостей больше, чем ожидалось, почти вся дружина здесь. Физруки солидно пожимают друг другу руки, оба лагеря, замерев, сравнивают, кто здоровее: — оба ничего. Команды разминаются. Сергей нервничает, мяч никак не хочет слушаться, словно намыленный. Котик, подбежав вплотную, показывает на рыжего чудака, коротко и многозначительно бросает:

— Твой.

Подобная лаконичность по душе Сергею, настраивает на деловой (читай — боевой) лад, он понимающе кивает.

Выбегают на середину для приветствия: руки на бедрах, зады оттопырены, ноги как можно косолапей, плевки на траву. Сергея всегда смешила такая расслабленная, вызывающая, чуть ухарская поза, теперь с удивлением обнаруживает: стоит точно так же, более того, именно поэтому чувствует себя намного уверенней — сплюнул.

Игра... Старается быть полезным, не получается, ждет мяча и боится его... ругает себя, лезет в гущу. Следит за рыжим; только тот получает пас, Сергей бросается, рушит крамольную связь между мячом и рыжим.

Сбивают — доволен, значит, с ним считаются... успевает пожалеть, что Оля не видит его, лежащего на земле, глотающего пыль, которая слаще сахарной пудры!

Мяч выделывает замысловатые «па», резво взлетает, тупо ударяется о головы, сыграть головой считается особым шиком.