Все о мышцах. Большая история о том, как мышцы формируют нашу жизнь - Майкл Джозеф Гросс

Оценивая изобретательность формулировки в этом дошедшем до нас фрагменте, Робин Лейн Фокс пишет, что Алкмеон «проецировал абстрактные термины политического языка на человеческое устройство, объясняя здоровье и болезнь как баланс и дисбаланс противоположностей». Алкмеон «описывал здоровье и болезнь в политических терминах, которые определяли его собственный опыт».

Соединение языка политики и здоровья, по-видимому, было оригинальной идеей Алкмеона, но более влиятельной его теорией стало представление о здоровье как о балансе между противоположными качествами, такими как горячее и холодное. Баланс таких качеств, позднее названных гуморами и связанных с телесными субстанциями (кровь, флегма, желтая желчь и черная желчь), стал основным принципом античной, средневековой и ранней современной медицины.

И по сей день многие люди, включая врачей, считают здоровый баланс разумным стандартом благополучия – хотя представления о горячем и холодном в отрывке Алкмеона указывают на огромную разницу между древнегреческим пониманием тела и нашим. Более того, древнегреческие описания других аспектов телесного опыта, например базовых механизмов движения, лишь углубляют эту разницу.

* * *

После обучения в Академии Платона Аристотель открыл свою школу в другом главном публичном гимнасии Афин. Будучи величайшим эрудитом, Аристотель писал об этике, политике, экономике, музыке, театре, поэзии, риторике, физике, метеорологии, космологии, метафизике, психологии и биологии. Его труды содержат первые подробные объяснения движения животных и людей с точки зрения механики.

Для Аристотеля сердце было вместилищем души и центром восприятия человеком жизненного опыта, включая чувствование, желание и воображение. Хорватский философ Павел Грегорич отмечает, что «для Аристотеля было логично, что центральный орган расположен примерно в центре тела, откуда входящие и исходящие стимулы могут одинаково быстро достигать периферии».

Таким образом, Аристотель считал сердце центром движения. Он полагал, что крошечные жилы внутри сердца каким-то образом соединены с другими жилами, расходящимися по конечностям тела и прикрепляющимися к костям. Он не различал волокнистые структуры, которые позже будут идентифицированы как нервы и сухожилия. Для него все они были жилами; и там, где жилы крепились к костям, они могли тянуть их, приводя тело в движение, – примерно как нитки на марионетке, писал он.

Чтобы понять идеи Аристотеля, нужно обратить внимание на основные факты жизни, какими он их видел. Павел Грегорич в соавторстве с немецким философом Клаусом Корцилиусом подробно описывает аристотелевское понимание механики движения животных. У всех живых существ, включая людей, считал Аристотель, «существует телесное состояние, соответствующее природе», состояние, «способствующее сохранению и правильному функционированию животного». Он верил, что животные от природы стремятся к этому состоянию и желают его достичь.

Когда тело находится в хорошем состоянии, соответствующем этой природной норме, восприятия душой удовольствия и боли вызывают, по мнению Аристотеля, «термические изменения» в теле, иногда нагревая, а иногда охлаждая теплую газообразную субстанцию в сердце, называемую пневмой. Пневма, по Аристотелю, говорит Павел Грегорич, есть «порция воздуха, заключенная в теле с самого зачатия», и она «присутствует у всех животных и участвует во всех их движениях».

Корцилиус и Грегорич пишут, что пневма «играет роль преобразователя в причинности движения животных», превращая тепло и холод «в толкающее и тянущее усилие через сокращение и расширение» в системе рычагов, передавая силу сначала крошечным жилам в сердце, а затем через жилы, прикрепленные к костям, в конечности, двигающие тело за счет тяни/толкай.

В книге «История физиологии мышц» Эйвинда Бастхольма пневма названа «ядром античных физиологических систем». Вера в пневму существовала до Аристотеля, восходя как минимум к Алкмеону Кротонскому, который считал пневму «движущей силой» любого движения, а также верил, что души бессмертны, потому что всегда в движении. Бастхольм рассуждает, что «поскольку пневма рассматривалась как основной источник силы и движения, эта теория закрыла путь к более глубокому пониманию роли мышц в механизме движения», поскольку «вопрос сразу же был перенесен на более высокий уровень».

За столетия, разделившие эпохи Гомера и Аристотеля, греки так и не установили связи между мышцами и движением. А если и установили, никаких записей об этом нами пока не найдено. Греческое слово mys, которое выделяло мышцы отдельно от остальной плоти, появлялось в двух сценах битв в «Илиаде», после чего пропадало «с радаров». Платон никогда его не использовал, как и Аристотель, да и ни один другой греческий драматург. Даже авторы греческих медицинских текстов почти не упоминали мышцы, как отмечает историк Робин Осборн, подчеркивая общее «отсутствие интереса к тому, что делают мышцы», у древних врачей.

Согласно исследованиям классициста Тайсона Сукавы, только два дошедших до нас медицинских текста, написанных до I века н. э., упоминают мышцы по их названию – mys. Ни один из этих медицинских текстов не связывает мышцы с движением, и оба, по сути, берут греческое слово для обозначения мышц в кавычки, сопровождая его пояснениями о том, что читатели вряд ли знакомы с этим термином. (В одном говорится о «так называемых» мышцах челюсти. В другом упоминается «плоть, окружающая конечности, которую они называют „мышцей“» – и здесь под словом «они» подразумеваются другие авторы медицинских работ с тем намеком, что некоторые люди знали и говорили о мышцах, но большинство людей – нет.)

Почти полное отсутствие упоминаний мышц в древнегреческих текстах, как отмечают Робин Осборн и другие исследователи, кажется противоречащим повсеместному изображению мускулатуры в древнегреческом искусстве. Это несоответствие вызывает еще большее недоумение и поднимает другой вопрос о мышцах – параллельный тому, что поднимался ранее в этой главе о силовых тренировках в период Античности. Как может быть так много выпуклых мышц в древнегреческом искусстве и так мало свидетельств того, что древние греки осознавали их значимость?

Странный ответ заключается в том, что, когда греки смотрели на мышцы, они, вероятно, видели нечто иное.

* * *

Мышцы не очевидны сами по себе. Историк культуры Сигэхиса Курияма пишет, что «влечение к „мускулистому“ телосложению предшествовало широкому признанию мышц» среди древних греков: «Прежде чем они увлеклись особыми структурами, называемыми мышцами, греки восхищались телами, имевшими определенный вид – особой четкостью форм, выраженной „членистостью“, которую они ассоциировали с живым в противоположность умирающему, зрелым в противоположность несформировавшемуся, индивидуальным в противоположность безликому, сильным и храбрым в противоположность слабым и трусливым, европейским в противоположность азиатскому, мужским в противоположность женскому». Робин Осборн в своей книге «История, написанная на классическом греческом теле» (The History Written on the Classical Greek Body) добавляет: «Когда тело демонстрирует то, что мы могли бы назвать мягкими или слабыми мышцами, греческие тексты обычно описывают его как „бесчленное“».

Сегодня, глядя на спартанскую «Бронзовую статуэтку бегущей девушки», мы восхищаемся силой