Все о мышцах. Большая история о том, как мышцы формируют нашу жизнь - Майкл Джозеф Гросс

и мощью ее мышц ног, но спартанский скульптор, возможно, смотрел на ее ноги совсем иначе. Его главной заботой, скорее всего, была точная передача коленных и голеностопных суставов, особенно линий их сочленений. Акцент на коленях имел смысл, поскольку скульптор создавал статуэтку для мира людей, которые пристальное внимание уделяли коленям на скульптурах.

В увлечении коленями письменные и материальные свидетельства не расходятся. Как упоминалось ранее, Гомер часто описывал, как воины наносят смертельные удары, «ослабляя» колени врагов. Примерно с 600 года до н. э. статуи обнаженных юношей стали обычным делом в святилищах, на кладбищах и в общественных местах по всей Греции; эти статуи, называемые искусствоведами словом kouroi, также стремились сосредоточить внимание зрителей на коленях.

Эти статуи типа kouros изображают Клеобиса и Битона

«Начиная с самых ранних примеров, – пишет археолог и историк искусства Брунильда Сизмондо Риджуэй, – скульпторы, кажется, уделяли коленям большое внимание».

Другие части тела изображались с разной степенью тщательности, но, как подчеркивает Риджуэй, «мощные колени» ценились по всей Греции.

Две монументальные статуи этого стиля изображают Клеобиса и Битона – тех самых братьев, чей совместный подвиг во имя матери привел к их гибели. Когда Геродот рассказал легенду о них в «Истории», он завершил ее упоминанием статуй братьев, созданных, «чтобы увековечить то, что они доказали себя лучшими из мужей», – и эти статуи сохранились до наших дней.

Эти фигуры высотой в семь футов обладают массивной мускулатурой, и их коленные чашечки настолько глубоко вырезаны, что, если приглядеться к сочленениям суставов и постараться представить, какими видели эти колени древние греки, опыт их восприятия может начать напоминать оптическую иллюзию «фигура-фон» – рисунок, где можно увидеть то вазу, то два человеческих лица, но не то и другое одновременно: всматриваясь в массивные куски плоти на подобных греческих статуях, трудно разглядеть суставы, а всматриваясь в суставы, трудно разглядеть плоть.

Ко временам Аристотеля такие статуи уже столетиями были неотъемлемой частью греческой общественной жизни. Впрочем, постоянное созерцание массивов плоти, окружающих все эти выдающиеся суставы, не означало, что Аристотель осознавал функциональное значение этой плоти.

В своих описаниях движения Аристотель не приписывал активной, кинетической функции тем напрягающимся частям тела, которые сейчас называют мышцами. Он даже не рассматривал различные мышцы как отдельные структуры. Все они назывались у него одним словом – общим термином для обозначения мягких тканей: sarx, или плоть. Его тексты, кажется, выражают двойственное отношение к этой плоти. С одной стороны, утверждал он, плоть – это орган осязания, а осязание – самая базовая и универсальная форма ощущения. Следовательно, по его словам, «все остальные части существуют ради органа осязания (плоти)». С другой стороны, большинство функций, которые он приписывал плоти, были пассивными, или инертными. То, что мы сейчас называем «грудными и ягодичными мышцами», на его взгляд было главным образом «набивкой».

Ваши грудные мышцы, с точки зрения Аристотеля, – это защитное покрытие для сердца. Ваши ягодицы, по Аристотелю, – это встроенное кресло-мешок, «полезное для отдыха тела», как он писал.

Он также считал, что прослойка из плоти выступает в роли изоляции, защищая тело от крайних проявлений жары и холода. Однако, по его мнению, избыток плоти мог снижать интеллект (что отчасти объясняет, почему слово thick, «толстый», стало сленговым синонимом слова stupid, «глупый»). Многие из этих представлений о плоти, известной нам как мышцы, были унаследованы – в основном от Платона.

Единственную роль в движении, которую Аристотель, кажется, отводил плоти, можно назвать якорной – функцию стабилизирующей жесткости. Он писал о «внутренних частях» вокруг суставов, «устроенных так, чтобы изменяться от твердого к податливому и от податливого к твердому». Аристотель не уточнял, что это за части, но Клаус Корцилиус и Павел Грегорич полагают, что речь идет о мышцах. Ученые описывают биомеханику по Аристотелю так: «Плоть вокруг суставов должна уметь становиться твердой и жесткой, чтобы обеспечивать суставам стабильные части, относительно которых подвижные смогут двигаться».

Центром всего процесса движения, как интерпретируют Аристотеля Корцилиус и Грегорич, является воспринимающая душа. Чтобы прояснить, они добавляют: «Деятельность воспринимающей души не следует понимать как процесс, дополняющий физические движения, которые совершает тело животного».

Здесь важно подчеркнуть их ключевую мысль: Аристотель не рассматривал движение обязательно – или даже в первую очередь – как акт воли. «Скорее деятельность души – это та точка в физическом процессе движения, где включается осознанное восприятие», – пишут Корцилиус и Грегорич. «Другими словами, – поясняет мне Грегорич, – животные устроены таким образом, что, когда они воспринимают, что для них хорошо или плохо, они стремятся к этому или избегают этого».

В «Истории физиологии мышц» Бастхольм описывает двойственную, доходящую почти что до сюрреализма, кинестетическую роль души в движении и восприятии, как ее, по-видимому, понимал Аристотель: «Вероятно, он вообще не разделял движение и восприятие так, как это делаем мы».

Завершая свое изложение добровольного движения, Аристотель воспользовался приемом из арсенала Алкмеона Кротонского. Его заключительное слово о функциональном движении было политической аналогией. Когда тело работает правильно, утверждал он, душа относится к конечностям, как лидер к здоровому сообществу – такому, где люди соблюдают законы не потому, что за ними постоянно следят, а потому, что знают, как поступать правильно, и привыкли так делать.

Он писал:

Устройство животного следует рассматривать по аналогии с хорошо управляемым городом-государством. Ибо когда в городе установлен порядок, нет нужды в особом правителе с неограниченными полномочиями, который присутствовал бы при каждом действии, – каждый отдельный человек выполняет свою задачу, как ему предписано, и одно действие сменяет другое вследствие устоявшегося обычая.

* * *

Аристотель соткал такую картину плоти и движения, препарируя обезьян, свиней и других животных. Поскольку мириады существ двигаются схожим образом, он с уверенностью предположил, что люди двигаются, по сути, так же. Однако Аристотель никогда не вскрывал человеческие тела, так как греки его эпохи считали погребение усопших священным долгом. Они верили, что тела должны быть должным образом преданы земле, иначе живые, не оказавшие им должных почестей, будут осквернены.

Век спустя после смерти Аристотеля в Александрии – греческом городе Египта – нескольким ученым было позволено осуществить то, что историк Вивиан Наттон называет «знаковым прорывом в медицине: первые четкие и систематические попытки раскрыть, описать и исследовать внутреннее устройство и функционирование человеческого тела». Эти ученые стали анатомами. Они препарировали человеческие трупы. Они также проводили вивисекцию осужденных преступников. Спустя несколько поколений практика вскрытия вновь оказалась под запретом, но к тому времени скальпели уже успели