Жизнь в пространстве - Галина Рымбу

просить продавца дайте частично в долг

булочку белого, 4 рубля я отдам сейчас,

а два занесу потом

а продавщица в ответ: «да возьмите горячего серого»

да, но серый ведь лучше есть со сметаной, с борщом,

а где взять борща

ведь для борща нужно мясо

мясо

невинных жертв режима или

просто животных

кричащих коров под дождем

в деревне сибирской

над районом ноябрьской ночью

жужжание, первый морозец и холодно спать

холодно дома дышать и слышно

как в темных домах кричат и скрипят

кишки наших людей

как в пекарнях ночных он, гудя, выпекается сам,

издеваясь, кривляясь, ломаясь

в черных алясках, в штанах адидас

рано утром по темному льду на остановки идущих,

пахнущих газом, дикая песня —

да, тех, что поддерживают режим,

вам сказали, но так выходит,

что кишечники взяли свое,

а в лицах – совсем другое

или студентки мы с Леной, несколько лет, бегающие в «Пятерку» за

белым, жрущие как попало, огромные, с толстыми ляжками,

тучные, вечно, жирные и голодные,

желающие пожрать

этот хлеб, картонный московский хлеб для неуспешных, пекарен вне

бельгийских, французских, с кунжутом и солью морской,

для гандонов гарцующих по тверской

и мы даже не знаем кем он был приготовлен

чем смазан, с каким трудом,

больше ста лет не видели хлебных печей, и сами мертвы, не

исключено,

что это вовсе не хлеб, его не пекут, не месят, а черт знает что, во сне,

на берегу моря, в шикарной гостинице, худой загорелой мне,

все, что связано с хлебом приснилось мне.

Ответ Киева

«Рымбу Г. В. Часть 64640 город Днепродзерджинск уволен в запас с 24 ноября 1986 года в проверенных приказах командира откомандирование в зону ликвидации ЧАЭС не значится»

– почему ты такая чопорная, когда я тебя глажу,

несмотря на то, что употребила эти таблетки,

почему молчишь, типа держишь язык за зубами?

– потому, что отец сидит во мне и двигает изнутри локтями,

он видит тебя, видит то, что происходит, но с другой стороны

моего живота, он такой маленький и перекидывает день за днем

маленькие мешки с мукой, каждый месяц там заполняет маленькие

бланки для зарплаты,

но он не уходит домой после работы

и не разговаривает,

в этом проблема – он просто их бессмысленно носит туда-сюда…

он пишет: я был в этой зоне и делал там кое-что,

чего вы не делаете вы, левые, в своих рядах,

не поете для нас так, как поют лаутары,

кривыми ногами в землю втаптывая свое веселье

«скоро мешки станут совсем большими» —

думает папа, присаживаясь на заброшенные рельсы,

подкуривает и достает из кармана мешочек сластей…

…………………………………………………………

ночью, когда не могу уснуть

я думаю примерно, как раньше: рай – это горы бесплатных продуктов

и годы веселого пердежа за разбитыми кафедрами,

перевернутое с ног на голову производство,

удобная одежда без понтов, нормальная погода, пивко, вино,

и новые конфигурации тел уже без п.ды и без х.я,

гуляющие сами по себе на планетах других галактик;

это участки сомнения, неопределенности, разрастающиеся в новые

социальные движения,

это огонь без нефти и это когда шкуры, отделенные от животных,

возвращаются обратно к ним,

возвращают их в мир живых…

это квирные ангелы в пустых городских канализациях,

играющие на железных перегородках.

это время без сообщений…

Отдыхаем с подругами

Жене, Вятке, Собаке

отдыхаем с подругами,

после всего, что было,

обсуждаем чувства и произнесенные слова, их несоответствие. делимся

выводами. пьем пивко с рыбкой и пукаем – почему бы и нет? – кто

громче. курим, что хотим.

отдыхаем с подругами после всего.

после того, как каждая после учебы и работы посмотрела искаженные

военные кадры,

не успев понять. изъясняемся таким языком,

точнее придумываем его, а, может быть, и вообще

не хотим разговаривать.

отдыхаем с подругами, обсуждаем секс

с парнями (почти всегда неудачный) и деньги,

которые заняли у других, обсуждаем волосы на теле и одежды

матерей, разорванные послесоветским временем. обсуждаем запах

робы отца, и то, как ужасно стирать ее раз за разом —

ничего не простирывается. лица

своего изъяны, потерю координации в событиях,

ускользающий возраст. обсуждаем

минусы обучения в районном ПТУ на цветоводок и поварих, минусы

моего обучения на учительницу русского языка и литературы, стихи.

они говорят: «да забей».

отдыхаем с подругами, ночью

катаемся с ледяной горки, сцепившись,

бегаем в плюшевых тапках, а над нами

взрывается дым из труб заводских, с неба стекает сперма

наших друзей, парней, – ядовитая, вонючая, злостная. курим

в подъезде, продумывая пути отступления отсюда, но некуда.

раскалываем язык,

на прямые и непрямые формы несоответствия, обличаем

невозможности любовного выражения, каждый миф,

когда они расстегивают свои спортивки и достают оттуда ножи,

чисто чтобы понтоваться, а не бунтовать. надо вместе

изловчиться, – хватит въ.ывать на чужих и е.ться, как чужие,

не чувствуя ничего.

отдыхаем без музыки. потому что по-прежнему

музыки нашей нет, и «классы не существуют». но есть богатые мудаки,

про которых мы знаем, что они делают с женщинами,

да и с парнями… музыку мы найдем,

и пиво выпьем наше

дешевое, жидкое, горькое. зароним свои зерна

раздора в мертвый язык.

Классовая селекция

трухлявый фонарик с распавшимися батарейками все еще

подсвечивает ему путь от озера через районные кладбища к дому,

малосемейному общежитию; через погреба с подгнившими овощами, в

которые спускаются поздние люди – взять немного картошки и лука на

ужин;

он идет, раздвигая дикую пригородную траву и в задумчивости

разглядывая кладбищенские кресты, железные красные звезды —

совсем рядом, идет через заброшенные железнодорожные пути,

построенные давно для сообщения между заводами, через ржавые

рельсы, обмотанные блестящими материалами старые трубы, через

заброшенные гаражи с остывшими жигулями. он идет,

то выпрямляясь, то пригибаясь, под тяжкими ветками майских

деревьев, больших тополей и кленов, цветущих диких яблонь,

ароматом разбивающих голод и приставленный к нему разум. и новая

седина в его коротких волосах блестит от лунного света,

от старого языка.

также как раньше, мы вместе ходили здесь, он идет