Жизнь в пространстве - Галина Рымбу

как сквозь призраков, как мужчина с района со своей тревогой желания

такого тяжелого, как бычье тело,

как охранник в исправительной колонии, которым он работал после

того, как поработал в ментовке, и которым, возможно,

работает сейчас…

иногда я представляю, как он ходит по вечерам вдоль камер,

уверенно движется и смотрит на заключенных,

и мне становится от этого так х.ево, и внутри все болит,

как будто бы тело рвут изнутри, и думаю, что было бы,

если бы мы не расстались, ходил бы он там между камер, играя

электрошокером?

но после того, как я прошла мимо

прямо на проезжей части возле социального рынка

у меня стало так сильно биться сердце и кружиться голова,

что я чуть не упала в обморок на этой проезжей части. и пошел ливень.

я вошла внутрь рынка и стала, как во сне, выбирать подешевле краску

и гель для волос, а потом кисть для окрашивания за 11 рублей 60

копеек, и прошла еще раз мимо магазина «Одежда» под сильным

ливнем, все тело тряслось, как во время секса, как в детстве от страха в

темной комнате, как в ту ночь, когда мы первый раз занимались

сексом, и мое тело и его тело казались мне такими длинными

и долгими, как вечерние тени на асфальте… и в эту же ночь в

Исилькуле умерла его бабушка; мы лежали после секса в маленькой

комнате в общежитии завода «Автоматика», когда позвонили

его родители из деревни и сказали, что умерла его бабушка;

мне до сих пор сложно представить, что он чувствовал в этой близости,

в этом сближении секса и смерти…

мне нравилось, что он лишился девственности со мной, а я с ним,

что он отрастил длинные волосы, когда мы начали встречаться,

но когда пацаны с общаги начали смеяться над ним,

он их подстриг, и я сказала: «тогда я тоже»; и сделала тоже,

а он заплакал, потому что ему было жалко мои волосы…

через несколько дней он меня сфотографировал на свой телефон

– с короткими волосами и в голубой толстовке,

как я сижу на ящике для картошки в коридоре общаги

под тусклым светом маленькой лампы и смотрю на него;

он отправил это фото ММS-сообщением

на мой телефон, который позже украл Вася Колтыга, чтобы купить

себе героин, когда я тусовалась на хате у Слизня, и все, кроме девушек,

кололи себе по четвертинке…

и еще я вспомнила, что мы оба были счастливые и как бы бесполые,

когда занимались сексом в первый раз и потом еще, —

без всех этих мудацких стереотипов и плана, что нужно делать

друг с другом в будущем, без понимания, чего от нас ждет общество,

чего мы ждем друг от друга, без насилия;

что у меня были короткие волосы и у него короткие,

у меня длинные и у него длинные, – без проблем,

хоть пацаны над ним и ржали, он довольно долго их проносил,

он говорил «ради тебя», но возможно ему это нравилось самому, —

быть странным человеком вместе со мной, хоть какое-то время,

может ли он вспомнить это состояние?

и ту свою стрижку, почти, как сейчас, у меня и узнать?

или помнит только сплошной п.здец,

что лучше по любому никогда не говорить ему «привет»?

и даже не пытаться объяснить, почему мне иногда кажется,

что мы по-прежнему вместе, общаемся в каком-то другом

пространстве, которое точно есть внутри меня, —

и это не комната, не тюрьма, не камера для двоих заключенных,

это сложная среда, где нас много, в ней мы одновременно сложнее и

проще, чем сейчас, и что оно было во мне всегда.

и даже тогда, когда меня бесило его желание,

и я уже не хотела заниматься сексом с ним,

и даже тогда, когда мне было стремно целоваться с ним,

потому что от него пахло салатиком с крабовыми палочками,

и даже тогда, когда нам уже после многих лет ежедневных

встреч и секса было не о чем поговорить

и мы тупо ходили вдоль Космического проспекта и щелкали семечки,

и даже тогда, когда моя мама сказала, что убьет себя, если я буду

встречаться с ним, и даже сейчас, когда мы не смогли позволить себе

узнать друг друга…

Орбита

память мечется наружу, но дыхание другим занято,

внутрь перемалывая среду, а тело – другого едва держит

за кончики пальцев, и запутанная тяжесть осени сводит на нет

все, что видишь и слышишь; голос из вечера. —

это давно живущие женщины в предчувствии смерти гладят

обвисшие плечи и сердито обсуждают урожай,

примостившись на кривых досках за автобусной остановкой; и ступени

социальной парикмахерской, усеянные саранчой,

трещат, как в старом доме.

на улице романенко 10 открыли новый магазин – «сластена»,

его дурацкая вывеска в виде розовой капли

всех приглашает, но никто не может взобраться наверх по крыльцу —

слишком высокие ступени сделал «хозяин»…

исчезающий солнечный свет

бросает свой красный остаток на спину районной больницы, откуда

вышел красивый хромой армянин в расшитой рубахе

и направился к пыльной тачке с родственниками, мы с сыном

как раз проходили мимо – в сторону магазина «Орбита»,

в советское время это был книжный, а теперь супермаркет

«Пятерочка», но вывеска сохранилась и как бы парит над крышей,

а внутри запах гниющего мяса и овощей

и лужица жидкости из-под человека, который зашел сюда пьяным,

и не может выйти обратно…

и вдруг я думаю, может быть, мы давно уже на орбите

какой-то другой планеты живем,

и весь Октябрьский район переместился туда

вместе с грудами мусора и пыльным золотом степного ветра,

вместе с Космическим проспектом и людьми в спецодежде,

которых поэтому особо и не видно, что они

в капсулах маленьких комнат, в общагах своих сидят,

как в каютах, и новое пространство, исследуя, шьют,

поэтому здесь больше нет никаких земных гаджетов и книг,

а есть только немного уцелевшей еды, выпивки

и временных странных денег, и «хозяев» нет, наверное,

они остались в том районе, что на земле —

отдыхают там, делают что хотят,

читают или смотрят – «Чевенгур» или «Твин Пикс»…

В моем яичнике живет чудовище

в моем яичнике живет чудовище; сложное, но из простых тканей

зародышевых. оно дает о себе знать по ночам,

и я просыпаюсь, и хочу что-нибудь сделать с собой.

если бы была уверенность, что можно бороться мертвой,

мой