Жизнь в пространстве - Галина Рымбу

маленький близнец, вросший в маленький орган,

стал бы свободен – в земле или в органике пепла…

думаю, мы можем ласкать камни и задерживать взгляд на деревьях,

только когда нас нет.

время молчит, отвернутое в себя.

и Космический проспект за окном шумит,

выплевывая пьяных на грязевые тропки. мне снится,

что моя грудь гниет, и что я стала женщиной наконец-то…

и что все животные мира дают мне себя погладить.

перед сном сын светил мне на живот фонариком

от мобильного телефона. он считает, что мы сможем построить ракету

и улететь в космос, а я не могу объяснить ему, что космос существует

для избранных, даже не сейчас, – в перспективе.

что космические дома, которые уже строят здесь, на земле,

и выставки роботов, которые он так любит,

и сложные гаджеты для производства машинной поэзии у новых

поэтов делаются для избранных, во имя избранных,

которые уже не люди, не материя, а мутный рой систем,

растущих, как опухоли, в наших средах.

что есть люди, которые не могут получить паспорт,

что есть люди, которые не могут никуда уехать,

они лежат, как больные чудовища, в плотных ямах из работы и голода

и скудно говорят.

что груды правительств, как груды мусора на нашей Земле,

что есть что-то еще, кроме времени, вжатого в комнаты,

что в телах есть что-то еще, кроме слов и мыслей…

Человек из Нефтеюганска

человек из Нефтеюганска, которого ты должна встретить

на вокзале в Омске, кто он, о чем он думает, зачем

он решил выехать из Нефтеюганска? почему он связан с тобой?

дикие растения окружают наш город,

люди из конопли, чиновники в жидких костюмах

молча сидят на дорогах рядом с раскрытыми тачками и ждут своих жен

в красном и черном, чтобы отправиться

на фуршет в администрацию города…

что будет делать здесь человек из Нефтеюганска,

черпать сырую нефть из заброшенных баков

стареньким ковшиком своей матери или просто бухать с друзьями

густое пиво? зачем мы по-прежнему здесь

читаем и слушаем музыку,

едва различая друг друга среди неплотных стен вечернего смога?

что они думают там себе, «хозяева», в е.анутой столице,

думают, что это будет долго тянуться и будут вечно

их мутные особняки стоять?

спортивные штаны на шнурках, должно быть,

у человека из Нефтеюганска и подруга, которую он оставил,

медленно мертвую рыбу фасует в печальном цеху;

что происходит? почему по-прежнему глухо движутся поезда РЖД,

перевозя тяжелых людей и гробы с двух войн

и живых людей с двух войн? грузные мужчины снимают носки

и лежат в темноте вагона и лапшу едят, насыщаясь,

и тревожатся, проверяя, зашитые в подкладку куртки мятые деньги,

вырученные на вахте или за войну,

но не те, что выручат, которые сидят повыше и ездят иначе.

человек из Нефтеюганска, должно быть, твой друг

детства, у него «золотые» коронки на передних зубах

и смех уставшего человека, не верящего ни в правительства,

ни в борьбу, ни в силу профсоюзов, ни в освобождение искусством,

его цель – Москва, а Омск – место, чтобы перекантоваться по дороге,

его цель – довезти до Москвы в своей клетчатой сумке

лучший мир…

Сыну

дешевая и странная жизнь…

мы смотрим друг на друга и ждем

лучшего продолжения.

покурю в окно и жду,

а створки скрипят от ветра.

внизу охранник стоит на ступенях «Бирхауса»

и тоже курит, а дорога рядом сияет серым.

твоя рука такая маленькая,

когда держу ее, а на моей

вены вздулись от времени

без конца, времени, которое мы купили,

как ту странную игрушку в пластиковом автомате

в «Магните» на Романенко —

за десятку – маленький сиреневый тигр, который растет в воде.

он будет расти, пока мы спим, сегодня ночью,

и Космический проспект ровно шумит, он никуда не ведет, —

это последняя улица в нашем районе,

а наш дом – предпоследний, 105,

дальше уже погреба; и деревья, покрытые промышленной пылью,

стоят во дворе, изменяясь маленькими движениями,

люди из заводских автобусов поздно выходят здесь.

ты говоришь: он вырастет, станет огромным, крутой сиреневый тигр;

и мы будем расти во сне, превращаясь, а ночью

я снова проснусь от того, что ты сложил на меня

свои горячие руки и ноги, слегка похрапываешь и смеешься,

а фигуры света быстро движутся по стене…

на полу, на кухне сушится мелкий лук – красный и белый,

и отец задевает его головой в поверхностном сне…

и еще я слышу внизу

резкий стук столкнувшихся тачек

и крик сцепившихся пьяных парней, которые устали работать

на неясный мир, устали носить в себе жизнь,

но я ее чувствую, а ты, как во сне, сложно видишь…

На территории ТЭЦ-5 мы развели костер запрещенного масштаба

на территории ТЭЦ-5 мы развели костер запрещенного масштаба;

нам это удалось, потому что тогда, в конце 90‐х

туда свободно можно было проникнуть,

ранней осенью 1999-го мы ходили там с папой среди ям с отходами,

маленьких промышленных свалок, кривых деревьев и искали медь;

папа всегда говорил: «лучше находить медь, чем находить «алюм»,

«алюм» можно сдавать, когда совсем уже фигово»;

и он ласково называл ее «мед», когда находил.

у нас были черные пакеты, куда мы складывали старые кабели —

папа большие, а я поменьше,

в тот раз нам повезло, и мы много набрали,

попались толстые кабели, внутри которых было много меди,

папа сказал: «мы замучаемся их ножами чистить, давай подожжем»;

мы набрали веток и еще какого-то горючего мусора

папа стал разводить костер и кидать туда кабели,

красиво на них обгорала резина, и оставалась медь, которую

мы палочками вытаскивали из костра; я нашла рядом

старую рабочую каску и играла ей, складывала туда,

а костер разгорался все больше, папа кидал и кидал туда

кабели, с которыми нам повезло в этот день; мы болтали и жгли медь

и уже представляли, как папа купит себе немного выпить,

а я куплю себе мармелад, остальное – отдадим маме на продукты,

но тут мы увидели, что к нам подъезжает пожарная машина

с включенной сиреной, из машины вышли