Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Пиотровский переводит: «Хлам негодный, Волюзия анналы»569; Шервинский: «Срам Волюзия, смрадные „Анналы“»570. Волохонский не избегает брани, поскольку здесь ругательное прилагательное обыгрывает семантику однозвучного «анналам» слова и поэтому значимо. Он подбирает идеально подходящее «живое» русское ругательство. И в фонетическом плане строка резко улучшается – усиление ярости передано переходом от аллитерирования скользкого «л» в первой половине строки к раздирающим сра–стра во второй (caca–cart в оригинале) при подчеркивании семантически значимого созвучия (АНналы, срАНые стрАНицы). Как мы видим, в приведенном выше примере перевод близок к буквальному.

Иная иллюстрация – описание «распутного Талла» (XXV). Шервинский: «Ты, мягче пуха кроличья, иль нитей паутинных, / Дряблее плоти старческой, иль самой мочки уха»571; современный переводчик Катулла, М. А. Амелин: «Нежнее мочки уха, / Слабей паучьей крепости и старческого члена»572; Волохонский: «Педрила Талл, пухлый как пух крольчачий, / Как сеть паучья провислый, висячий / Как старца елдак» (III, 15). Смысл передают все переводы, атмосферу ругани (когда у ругающегося начинает затуманиваться сознание от гнева) – только перевод Волохонского. Сама алогичность, получающаяся в результате построения по фонетическому принципу «пухлый как пух», свойственна именно гневной разговорной речи и особенно брани. То же можно сказать и о тавтологическом накручивании «провислый, висячий».

В стихотворениях первой части Катулловой книги Волохонский, как и остальные переводчики, обычно следует метрической основе оригинала. Гендекасиллаб и ямбический триметр, наиболее часто используемые в первой части книги размеры, во-первых, сами по себе тяготеют к свободной разговорной речи, а во-вторых, практически не используются в русскоязычном стихосложении. Для русского слуха, непривычного к этому строю, они звучат как свободная речь. Когда появляется опасность проявления фиксированного метра, вредящего разговорности, Волохонский вносит легкие сдвиги, устраняя всякую искусственность. Например, в XXXIII («Есть у Вебениев славная банька…») Волохонский заканчивает следующим образом: «Нельзя терпеть такую парилку, / Плевать, что гладкая у сына жопа» (III, 16). В последней строке намеренно сделан легкий ритмический сдвиг (иначе было бы: «плевать, что у сына гладкая жопа»), который привносит интонационную живость, а также ставит значащее слово («гладкая») на ударную позицию.

Стихотворения третьей части книги Катулла (LXIX–CXVI), как уже упоминалось, написаны сплошь элегическими дистихами, то есть двустишиями, в которых первая строка – гекзаметр, а вторая – пентаметр. Русский эквивалент элегического стиха был выработан еще в XIX веке и с тех пор использовался почти без изменений: шестистопный дактиль – в гекзаметре, два трехстопных дактиля, разделенные цезурой, – в пентаметре. При этом неоднократно отмечалось, что русский гекзаметр и, как следствие, элегический дистих отличаются некоторой интонационной бедностью. Это связано с тем, что, в силу отсутствия длинных и коротких слогов в русском языке, ритмическое разнообразие, возможное на латыни, нивелируется573. И Пиотровский, и Шервинский, и современные переводчики Катулла (Амелин, Торпусман) переводят третий раздел, как правило, строгим русским элегическим дистихом. От этого стихи звучат как стилизация, несмотря на то что переводчики часто стараются сохранить разговорность используемых выражений. Но разговорная интонация, закованная в жесткие рамки, которые не оставляют никакой ритмической свободы, слабеет или вовсе пропадает. Это особенно бросается в глаза, если сравнивать стихотворения третьей части с первой, где всем названным переводчикам удавалось в той или иной степени сохранить интонационное разнообразие.

В переводе стихотворений третьей части Волохонский порывает с традицией перевода латинского элегического стиха фиксированным русским эквивалентом. Как уже отмечалось, латинский элегический дистих существенно отличается от русского. Более того, эквиритмический перевод не следует считать некоей вневременной нормой. Пушкин переводил Горациеву алкееву строфу четырехстопным ямбом, Катуллов гендекасиллаб – четырехстопным хореем: «Пьяной горечью Фалерна / Чашу мне наполни, мальчик», а гекзаметр до Гнедича переводили александрийским стихом. Это справедливо не только в отношении переводов античных стихов574. Чудесное оживление третьей части Катулловой книжки осуществилось не в последнюю очередь за счет отказа Волохонского от диктата монотонного русского элегического дистиха.

Сравним переводы LXXIV Шервинского и Волохонского:

Гелий слушал не раз, как дядя бранил постоянно

          Тех, кто играет в любовь или болтает о ней…

(Шервинский)575

Вечно дядя Гелия все чему-то учит,

          Рта не закрывает, просто уши вянут576…

(Волохонский; III, 25)

Первый перевод безэмоционален и звучит как стилизация, во втором отчетливо передано чувство раздражения. Более того, учитывая, что в дальнейшем непристойным образом будет обыгрываться идиома «заткнуть глотку», выражение «рта не закрывает» гармонично встраивается в смысловую игру, а «уши» дополняют образный ряд органов.

К русскому элегическому дистиху Волохонский обращается как к приему, чтобы подчеркнуть «книжность» фразы, украшенной штампом. Например, в LXXVII последнее двустишие переведено следующим образом:

Ядом дружбу прожег, этой вредной отравой —

Дружба, выходит, твоя косит как черная смерть. (III, 25)

Строгий элегический дистих сохраняется Волохонским и в пародии на элегию (XCVII):

Видно, сойду я с ума, размышляя ночами —

Рот у Эмилия хуже смердит или жопа? (III, 28)

В случаях же, когда стихотворение ориентируется на прямую речь, Волохонский избегает таких конструкций. Либо, как в примере с дядей Гелия, он полностью меняет размер, либо, сохраняя очертания, существенно его расшатывает: «Все, что о тебе можно сказать, о протухлый Виктий…» (XCVIII; III, 29). У Шервинского: «Лучше подходит тебе, чем кому-либо, пакостный Вектий…»577

Как отмечает Е. Г. Эткинд, метрические и строфические формы античности остались принадлежностью исключительно античности: оригинальные стихи, использующие эти формы, за исключением стилизаций, на русской почве не прижились578. Русский гекзаметр четко ассоциируется с древнегреческим эпосом, русский элегический дистих – настраивает сознание читателя на «размышления в атмосфере античности». Чтобы стихи ожили, эти формы необходимо было преобразить. Благодаря этому преображению у Волохонского и в первой, и в третьей частях Катулловой книги стих движется вслед за живой речью, а метрические рамки почти незаметны читателю, хотя они и служат поэту опорой.

3. Джойс

В предисловии к переложению фрагментов джойсовского «Finnegans Wake» Волохонский пишет, что «предприятие было затеяно с единственной внешней целью: открыть для наших молодых сочинителей достигнутые на Западе возможности, далеко превосходящие все известное в России» (III, 83). Каковы же были цели внутренние? Одна из них была названа поэтом в интервью Дмитрию Волчеку в радиопередаче «Поверх барьеров» (2003): «мне просто хотелось посмотреть, что там такое, и как он <Джойс> это поднимает, эту тяжесть». Под «тяжестью», очевидно, понимается построение художественного текста, в котором максимально расширяются семантические границы каждого используемого слова