Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

регистра, к которой Волохонский-поэт почти не обращался. В оригинальных стихах Волохонский крайне редко прибегает к прямому высказыванию (особенно эмоциональному), а лирическое «я» в привычном смысле у него, как правило, отсутствует. Таким образом, работа над переводами Катулла позволила Волохонскому в полной мере проявить себя в лирической ипостаси, детально проработав широкий спектр интонаций эмоциональной разговорной речи. Однако следует помнить, что в Катулле-лирике есть и ряд черт, роднящих его с Волохонским: острое чувство юмора, отсутствие сентиментальности, самоирония и, что не менее важно, лексическое богатство поэта – создателя нового поэтического языка. Катулл не пользуется готовым поэтическим языком, а вырабатывает новый, используя самые различные лексические пласты: «высокие архаизмы и словечки из модного разговорного языка, галльские провинциализмы <…> и новые слова, сочиненные самим Катуллом»560. Эта установка на расширение словесной палитры, на эксперимент, на «летучее и ползучее», а не «готовое» гладкое слово роднит Катулла с поэтами-авангардистами XX века, и с Волохонским в частности.

По мнению Волохонского, Катулл обладал еще одним важным качеством, отличавшим его от остальных крупных римских поэтов I века: он пользовался полной свободой поэтического высказывания. Стихи Катулла не стеснены никакими внелитературными рамками. Он мог позволить себе открыто поносить «начальство» (претора Меммия, X, и Юлия Цезаря, XXIX, LVII) или демонстрировать безразличие, граничащее с презрением к последнему (XCIII). Тоталитарная черта эпохи августовского принципата, отграничивающая всесильного правителя от остальных граждан, проведена еще не была. Уже Проперций, пусть и не столь настойчиво и внятно, как Гораций и Овидий, восхваляет Цезаря Августа: «Цезарь? – О, Цезарь велик! Но Цезарь велик, как воитель <…>»561.

Пропагандистская сторона творчества следующего за Катуллом поколения римских поэтов хорошо известна562. Волохонский, признавая за Горацием, Овидием и Вергилием выдающийся поэтический талант и мастерство, именовал их не иначе как «августовскими холуями».

Интерес русских поэтов к Катуллу проявился уже в XVIII веке. Как известно, первый русский перевод Катулла принадлежит Тредиаковскому. Катуллом вдохновлялся Батюшков. Отдельные стихотворения переводили Пушкин и Раич. Фет выполнил первый полный русский перевод «Carmina» (часть стихотворений – силлабо-тоническим рифмованным стихом). В XX веке к переводам Катулла обращался Брюсов. Поворотной же точкой в истории переводов Катулла следует считать работу А. И. Пиотровского563. Из книги Катулла, состоящей из 116 стихотворений, Пиотровский перевел около девяноста. Пиотровский первым из переводчиков заставил Катулла говорить живым разговорным языком, стремясь, по собственному признанию, «ввести лирику Катулла в круг поэзии сегодняшнего дня», а не рассматривать ее как «архивный документ»564. С. В. Шервинский, выполнивший полный перевод Катулла, также стремился сохранить некоторую разговорность при передаче Катуллова языка.

Волохонский перевел 53 стихотворения Катулла. Из трех разделов Катулловой книги Волохонский выбрал 29 стихотворений первого раздела (небольших стихотворений, написанных различными размерами: I–LX), 23 стихотворения третьего раздела (стихотворений, написанных элегическими дистихами: LXIX–CXVI) и лишь одно стихотворение второго – поэму «Аттис»565. По причинам, изложенным Волохонским в комментариях к переводу, он улавливает в «Аттисе» ироническую ноту вместо мистической и подчеркивает ее в своем переводе. В остальном же этот раздел, содержащий длинные стихотворения на мифологические сюжеты, такие как «Свадьба Пелея и Фетиды» или «Коса Береники», неожиданно безличен и потому вряд ли мог заинтересовать Волохонского в контексте работы над Катуллом. Можно предположить, что его устраивали существующие переводы этих ученых поэм.

Из стихотворений первого и третьего раздела Волохонский предпочитает хулительные стихи, а из лирических – те, в которых присутствуют и лирика и ирония. Чисто лирические стихи третьего раздела (которых у Катулла немного), за редким исключением, Волохонский не переводит566. В некоторых же лирических стихах, традиционно переводившихся в «серьезном» ключе, он улавливает насмешку. Это замечание относится, например, к стихотворению XLV, которое обычно подается как хвала идеальным влюбленным. Оно повествует о любовной игре и клятвах неких Септимия и Акмы, под которыми, вероятно, подразумеваются сам Катулл и его возлюбленная Лесбия – историческая Клодия. При ближайшем рассмотрении ряд элементов стихотворения указывает на высокую вероятность иронии. Во-первых, патетичность любовной клятвы Септимия нарочито нелепа: «Если не люблю тебя отчаянной любовью / Вечно, как никто никого не может, / Пусть передо мною лев неумолимый / В Ливии или Индии пол звездами Рака / В жаркой пустыни встанет, блуждая» (III, 20). Второе – чихающий после любовных клятв «слева направо» Амор. Как неоднократно отмечалось комментаторами, чихание считалось знамением для последнего слова. Что касается характера знамения, то он зависел от стороны и страны: благоприятной стороной у греков считалась левая, а у римлян – правая. Таким образом, вполне вероятно, что эта амбивалентность обыгрывается, ведь Септимий, судя по имени, – римлянин, а Акма – гречанка. Более того (это не передано в переводе Волохонского), Амор исходно чихал в обратную сторону (справа налево), то есть можно предположить, что любовная игра Септимия и Акмы исходно не ладилась. Учитывая вышесказанное, ирония становится очевидной567. К тому же исходящая страстью Акма называет Септимия Септимиллием (Septimille), что могло звучать как Септимчик (уменьшительно-ласкательный суффикс) и одновременно как Семитысячный. Все это и обыгрывает Волохонский. Соседство любовной клятвы и обращения «семитысячный мой» приумножает комический эффект.

Говоря о не замеченной или не отмеченной предыдущими русскими переводчиками иронии, можно привести еще один яркий пример – это стихотворение XXXV, обращенное к другу Катулла Кекилию. В переводе Волохонского дается убедительное объяснение причины, по которой возлюбленная поэта Кекилия воспламенялась изнутри (ignes interiorem edunt medullam) от его поэмы «Диндимена». Согласно гипотезе Волохонского, девушку волновал размер свитка поэмы. Помня о том, что в посланиях к друзьям (особенно при упоминаниях их литературной деятельности) Катулл, как правило, насмешлив568, трудно представить, что Катулл всерьез может писать о «воспламенении изнутри» возлюбленной Кекилия от поэтической силы вышеупомянутой поэмы – а именно такой смысл передают остальные переводы.

В переводе хулительных стихов Катулла Волохонский достигает подлинного совершенства. В русской поэзии линия бранной лирики, если опустить низовые жанры, фактически отсутствует, поэтому создание мощного корпуса текстов подобного рода закладывает основу целому направлению. Волохонский не переводит пословно ругательные фразы и не пытается передать их смысл, а исследует, как можно использовать выразительные средства бранной речи для поэтических целей. В разных случаях он то буквально воспроизводит обсценное выражение оригинала, то отступает от буквализма, ведь ругань Катулла должна зазвучать как живая ругань по-русски. Смысловой спектр брани весьма узок, зато в интонационном и фонетическом плане это – ярчайший тип разговорной речи.

Поясним вышесказанное следующим примером из стихотворения XXXVI: «Волузия анналы, сраные страницы» (III, 17). Здесь Волохонский почти буквально следует Катуллу: в оригинале – «Annales Volusi, cacata carta».