Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Пятый оттенок – это уже полученный ранее типический инфракрасный цвет (742 нм). Вообще говоря, он представляет собой оттенок черного. В дальнейшем мы будем называть его «коричневочерным», а ультрафиолетовый – «иссиня-черным».

Расположив полученные цвета, соответствующие белым клавишам рояля, и оттенки, соответствующие черным клавишам, мы можем вычислить их границы как геометрическое среднее между соседними типическими красками, тем самым вернувшись к естественному словоупотреблению.

Для простейшей компьютерной модели музыки в красках в пределах одной октавы этих соответствий достаточно.

Павел Рыжаков

ПЕРЕВОДЫ АНРИ ВОЛОХОНСКОГО

1. Введение

Начиная разговор о Волохонском-переводчике, необходимо сделать две оговорки. Во-первых, следует помнить, что круг интересов Волохонского был очень широк, и интересы эти выходили далеко за пределы литературы (в привычном смысле этого слова). Поэтому он с равным интересом переводил «Carmina» Катулла и ессейский устав войны, псалмы Давида и средневековый бестиарий, каббалистическую книгу «Зогар» и «Finnegans Wake» Джойса. Среди его переводов трудно найти хотя бы два текста, сходных по жанру или эпохе создания. Более того, переводы собственно художественных произведений составляют лишь небольшую часть его переводческого наследия. Однако что бы Волохонский ни переводил, в результате получался текст, обладающий высокой художественной ценностью.

Во-вторых, надо иметь в виду, что в своей литературной ипостаси Волохонский – в первую очередь поэт, и поэт авангардный. Его интерес был прикован к скрытым возможностям Слова и самым разнообразным способам их реализации. Этим объясняется выбор произведений, которые Волохонский переводил, и угол зрения, под которым он на них смотрел, независимо от того, проза это, стихи, пророчество или каталог. В каждом из своих переводов он разрабатывает и испытывает какую-то новую поэтику. Переводя Катулла, Волохонский максимально полно раскрывает поэтический потенциал эмоциональной разговорной речи, переводя Джойса – исследует грань между полисемией и бессмыслицей, в «Зогаре» он обращается к построению художественного текста, в основе которого лежит гигантский комментарий к другому тексту, а в каталогах (перечне кладов, каталоге гор и морей) работает с описаниями, первоначальный контекст которых истлел и чье существование призрачно и в практическом применении бессмысленно. Волохонского мало интересовали такие аспекты, которые могли бы заинтересовать прозаика, как, например, развитие фабулы, проведение повествовательных линий или построение крупной формы. Отчасти поэтому Волохонский нередко переводил фрагменты, а не целые произведения.

Вряд ли имеет смысл пытаться отнести Волохонского к той или иной переводческой школе или направлению555. Как и в своей ипостаси поэта, здесь он тоже абсолютно оригинален. «Понятие „теория перевода“ существует как измышленная конструкция окрестных бездельников»556, – заявил Волохонский в одном интервью. К каждому тексту Волохонский подходил по-новому и подбирал наиболее адекватные поэтические средства для создания художественного произведения на русском языке. Перевод мог быть скрупулезно точным («Звериный круг любви» Ришара де Фурниваля), весьма точным («Аттис» Катулла) или совершенно вольным (фрагменты из «Уэйка Финнеганова» Джойса). Исчерпывающе отношение к переводу изложено Волохонским в одноименном стихотворении:

Любой текст является переводом

С языка мысли на язык речи

Переводы же с языка чужой речи

Являются текстами собственной мысли

Об этой речи.

Поэтому перевод заведомо оригинален

Когда оригинален его известный автор

Оригинальность же автора оригинала

Имеет к переводу лишь косвенное касание

В плоскости выбора автора автором.

(I, 320)

Как уже упоминалось, в переводческом наследии Волохонского светские тексты занимают по объему лишь малую часть, однако настоящая статья посвящена преимущественно им. Рассмотрение таких сочинений, как каббалистическая книга «Зогар», исключительно с художественной точки зрения представляется рискованным предприятием, так как их литературная составляющая тесно переплетена с составляющей мистической, вести разговор о которой, не имея соответствующей подготовки, было бы непростительной самонадеянностью. Более того, собственные онтологические представления Волохонского имели значительную связь с каббалистической традицией. Поэтому представляется, что перевод фрагментов из «Зогара» уместнее рассматривать, близко познакомившись с работами Волохонского, посвященными религиозным и мистическим текстам, в первую очередь Книге Бытия и Книге Творения («Сефер Иецира»), а также отчасти связанные с ними сочинения о гармонии557. По схожим причинам мы отказались здесь от рассмотрения переводов большей части текстов кумранской общины – их анализ требует близкого знакомства со взглядами Волохонского на историю раннего христианства. О переводах богослужебных текстов будет сказано лишь вкратце.

В настоящей статье не предпринимается попытки обрисовать «переводческий метод» Волохонского в смысле набора приемов или фиксированных установок, которым переводчик в той или иной степени следует в большинстве своих работ. В таком смысле каждый перевод Волохонского – это новый переводческий метод. Основная цель статьи – обратить внимание читателей на некоторые особенности подхода Волохонского к ряду переведенных им текстов. Это, возможно, в свою очередь поможет нам разглядеть то общее, что скрывается за разнообразием приемов Волохонского. Мы также попытались прояснить, что же именно интересовало поэта в каждом из выбранных им для перевода произведений и как это связано с его оригинальной поэтической практикой. В некоторых случаях приводится краткая предыстория перевода, а также высказывания и мнения самого Волохонского. В случаях, когда цитаты взяты из опубликованных в книгах или интернете бесед или интервью, указывается источник. Если источник не указан, это означает, что соответствующее высказывание приводится автором по памяти или по рукописным записям, сделанным автором статьи по следам разговоров с Волохонским в 2000–2017 годах.

2. Катулл

Особенность поэтики Катулла состоит в том, что она ориентирована на эмоциональную разговорную речь и прямое высказывание. Катулл принадлежал к группе поэтов, которые первыми в истории римской литературы вывели на передний план «поэзию личных чувств» и создали новый тип литературного героя – лирическое «я». Основными формами стали эпиграмма – короткое стихотворное обращение к кому-либо, и элегия-размышление. Мы не будем останавливаться на вопросе отношений между лирическим героем Катулла и историческим Катуллом558. Очевидно, что поэзия Катулла – не спонтанное выражение эмоций, а мастерски сделанные стихи, однако из всех римских лириков именно Катулл достигает максимальной живости лирического высказывания и эмоциональной напряженности, из‑за которой его стихи воспринимаются читателями как живая речь, рождающаяся у них на глазах. По прочтении Катулла остается четкий образ лирического героя, а каждое стихотворение (за исключением нескольких длинных безличных стихотворений одной из частей сборника «Carmina») добавляет новый штрих к портрету этого героя. Живость и естественность стихов Катулла такова, что, как отмечал М. Л. Гаспаров, «рядом с ним Гораций кажется холоден, Овидий – легкомыслен, Тибулл – вял, Проперций – многословен <…>»559.

Катулл, будучи чистым лириком, развивал ту часть поэтического