Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

удается сохранить живость текста, позволить читателю активно апеллировать к собственному культурному багажу, а не исключительно к комментариям, которые, безусловно, помогают понять использованный прием, но очень редко – прочувствовать.

Чтобы поближе познакомиться с манерой перевода Волохонского, мы рассмотрим еще один небольшой фрагмент первой главы, посвященный в одном из своих планов незначительному эпизоду ирландской истории XVI века586. Несмотря на то что способы передачи смыслов и словесных построений, использованные Волохонским в этом фрагменте, нельзя экстраполировать на весь перевод (поскольку и методы, использованные Джойсом, постоянно варьируются), этот фрагмент является в определенном смысле показательным, так как Волохонскому удается здесь достичь особой выразительности и естественности в использовании новой поэтики на русском языке. Фрагмент начинается фразой:

It was of a night, late, lang time agone, in an auldstane eld, when Adam was delvin and his madameen spinning watersilts, when mulk mountynotty man was everybully and the first leal ribberrobber that ever had her ainway everybuddy to his love-saking eyes and everybilly lived alove with everybiddy else, and Jarl van Hoother had his burnt head high up in his lamphouse, laying cold hands on himself587.

У Волохонского:

Это было во мгле давным-давно минувших времен, в древнекаменном веке, когда Адам еще нырял с мотыгой к своей мадамьеве, а та вертела веретено в илистых струях, и всюду пахло пахотой, когда первозданный неподдельный распойный разбойник пил и лип так, что глаза его истекали от страсти, а не от старости, когда все подряд с первого взгляда один другого любили, и Ярл ван Хутор гордо держал в светильне горелую голову, хладные руки на себя налагая (III, 94).

Первое, что обращает на себя внимание, это четкость в передаче движения ритмизованной прозы оригинала; второе – стилистическое единство и целостность фрагмента, который читается как весьма странный, но поэтичный художественный текст. Теперь рассмотрим речевую игру у Волохонского. «Распойный разбойник» (ribberrobber) – словосочетание построено, следуя методу, использованному в оригинале, по принципу, характерному для разговорной речи. Соединение слов проведено на фонетической основе (в духе Хлебникова): «пахло пахотой», «от страсти, а не от старости». Как мы видим, словесная игра у Волохонского приводит к художественному обогащению за счет подачи привычных слов в таких сочетаниях, в которых раскрываются их новые или дополнительные оттенки. Дословное воспроизведение джойсовских деформированных или составных слов Волохонским почти не используется. Он прибегает к составным словам только в тех случаях, когда словесная деформация не нарушает естественности речи и когда ее удается увязать с прочими словами фразы. Такой пример мы уже видели, разбирая фрагмент, посвященный Финнегановым поминкам. Приведем еще один: «<…> любим крошку Энни Рэйни, когда под зонтиком в клочках да пустячках порнхает она порхабненькою бабочкой» (III, 87).

Волохонскому неоднократно ставили в упрек588 искажение и упразднение джойсовских смыслов, привнесение собственных. Эти упреки не вполне справедливы. Как следует из разобранных выше примеров, методы, использованные Волохонским при переводе словесной игры Джойса, варьируются от случая к случаю. Смысл меняется в основном тогда, когда строгое следование оригиналу неизбежно привело бы к уничтожению художественности – например, в случае аллюзий, которые в оригинале апеллируют к популярной ирландской культуре (ирландские песни, поговорки и т. д.), но полностью чужды культуре русской. Зато сами приемы Джойса, используемые для расширения смысловых границ, Волохонский внимательно исследует и бережно переносит на русскую почву. В отношении подхода Волохонского к переводу «Finnegans Wake» в целом наиболее верной будет следующая характеристика: Волохонский экспериментирует с использованием поэтики Джойса на русском языке или, если угодно, движется в сторону создания ее русского аналога. Переводчик отдает себе отчет в том, что широкие смысловые спектры обретают художественную ценность лишь в тех случаях, когда они вызывают непосредственный и живой отклик в сознании читателя. Именно поэтому «Аннотации» Макью отчасти мешали Волохонскому при создании художественного текста.

Характерно, что Волохонский назвал свой перевод «переложением», а в разговоре с Д. Волчеком в уже цитировавшейся радиопередаче «Поверх барьеров» заметил: «То, что я сделал, это не перевод в классическом смысле, а так, упражнение вокруг». Тем не менее в области использования джойсовской поэтики на русском он достиг удивительных результатов589.

4. Бестиарий и Каталоги

Перевод «Звериного круга любви» («Bestiaire d’Amour») Ришара де Фурниваля отличается от разобранных выше текстов своей буквальностью. Это частично связано с тем, что Волохонский взялся за этот перевод по просьбе своей знакомой, искусствоведа К. М. Муратовой, планировавшей выпустить «Бестиарий любви» Ришара и ряд примыкающих к нему текстов в серии «Литературные памятники» издательства «Наука». Несмотря на то что «Бестиарий любви» является редким случаем текста, импульс к переводу которого исходил не от самого Волохонского, в этом произведении присутствует ряд черт, которые были ему безусловно интересны.

«Звериный круг любви» представляет собой переработку материала средневековых бестиариев в ироническом ключе. Причудливые свойства и повадки, приписываемые реальным и фантастическим зверям и птицам, трактовавшиеся в предшествующих бестиариях как символы или аллегории религиозного порядка, в «Круге любви» наполняются куртуазным содержанием. Само же произведение написано в форме письма, адресованного прекрасной даме. Автор использует «любовные» трактовки повадок зверей в качестве «неоспоримых доводов», приводимых с целью склонения неуступчивой дамы к любви. Таким образом, Ришар иронизирует не только над толкованиями старых бестиариев, но и над куртуазной литературой, в которой мольбы, адресованные даме, подавались, как правило, со всей серьезностью. Конечно, такой текст, в котором удивительные и одновременно нелепые аналогии используются для аргументации, представлял интерес для Волохонского. Приведем пример:

<…> у Ворона есть еще одно качество, более всех прочих напоминающее о свойствах любви. Когда Ворон находит труп, он сперва выклюет ему глаза и через глаза достигает мозгов. <…> Так же поступает любовь. Ибо при первых свиданиях мужчину ловят посредством глаз <…> (III, 45)

Язык перевода отчасти стилизован под русский XVIII век, что позволяет Волохонскому сохранять в исконном виде длинные фразы оригинала с большим количеством придаточных предложений. Что касается содержания, то Волохонскому удается мастерски передать столкновение серьезности и нелепости в описании и трактовках звериных повадок590. Однако куртуазный регистр, пусть и оттененный иронией, который присутствовал в прямой речи лирического героя, очевидно чужд Волохонскому. Вот как звучат любовные мольбы в его переводе:

А потому, о моя милая желанная прелесть, если мольбы мои так Вам докучают, как Вы сами о том говорите, Вы можете от этого чувства избавиться, отдав мне свое сердце, ведь я преследую Вас только из‑за него. (III, 52)

Обращение «моя милая