Это ты мне? Как писать захватывающие диалоги для кино и сцены - Линда Сегер

Xельмер. Нора, неужели я навсегда останусь для тебя только чужим?

Нора (берет свой саквояж). Ах, Торвальд, тогда надо, чтобы совершилось чудо из чудес.

Хельмер. Скажи какое!

Нора. Такое, чтобы и ты, и я изменились настолько... Нет, Торвальд, я больше не верю в чудеса.

Хельмер. А я буду верить. Договаривай! Изменились настолько, чтобы?..

Нора. Чтобы сожительство наше могло стать браком. Прощай. (Уходит через переднюю.)

Xельмер (падает на стул у дверей и закрывает лицо руками). Нора! Нора! (Озирается и встает.) Пусто. Ее нет здесь больше. (Луч надежды озаряет его лицо.) Но — чудо из чудес?!

Снизу раздается грохот захлопнувшихся ворот.

Чтобы донести свою позицию, драматург использует три главных строительных элемента повествования — тему, сюжет и героя. У истории есть внешнее измерение — действие, которое вытекает из решений героини и создает сюжет. Сюжет служит средством раскрытия темы. У истории есть и внутреннее измерение, или эмоциональное путешествие, которое совершает героиня и которое помогает нам понять тему произведения.

Подавленный конфликт в диалоге вырывается на свободу в действии

Бывает, что конфликт таится под спудом. Мы ощущаем напряжение, но зрителю или читателю требуется некоторое время, чтобы понять, что происходит. В фильме Квентина Тарантино «Бесславные ублюдки» (Inglourious Basterds) цели двух персонажей противоположны.

Полковник СС Ганс Ланда получил от Гитлера задание искать евреев в сельской Франции и уничтожать их. Перье Лападит, французский фермер, прячет у себя в подполе еврейскую семью. Это его соседи, и он хочет их спасти.

В этой сцене нас знакомят с антагонистом. Ланда — воплощение механистической эффективности нацизма, что с самого начала повествования закладывает конфликт. Само присутствие полковника СС в сельской пасторали рождает страх и дурное предчувствие. Тарантино создает напряжение при помощи несоответствия персонажа и окружения, неуверенности и ощущения неотвратимой беды.

Это не достигается одним лишь диалогом. На поверхности диалог кажется обыденным и полным незначимых мелочей. Однако сочетание знания зрителями истории, внутренней враждебности между персонажами, различия их позиций, уверенности Ланды в своем превосходстве и многозначительности его реплик придают этому диалогу особый оттенок, возвышающий его до драмы.

Ланда и сопровождающие его солдаты приезжают и выходят из машин. Лападит перестает рубить пень, который хотел выкорчевать, и отправляет дочь за водой, чтобы умыться.

Жюли наполняет таз с водой и ставит его на подоконник.

ЖЮЛИ

Вот, папа.

ЛАПАДИТ

Спасибо, дорогая. Теперь иди в дом и присмотри за мамой. Только не беги.

Эмоционально сдержанное повеление Лападита не бежать продиктовано осторожностью, проистекающей из ощущения опасности. Оно аналогично рекомендации человеку, незнакомому с дикой природой, не смотреть в глаза гризли, преградившему путь. Не следует будить подозрительность в хищнике, но смотреть в сторону очень трудно.

Ланда без приглашения заходит в дом. Лападит следует за ним и закрывает дверь. Его дочери и жена все вместе стоят в кухне, демонстрируя Ланде улыбки.

ЛАПАДИТ

Полковник Ланда, это моя семья.

Полковник СС Ланда со щелчком сводит каблуки и подает руку жене Лападита...

ПОЛКОВНИК ЛАНДА

Полковник СС Ганс Ланда, мадам, к вашим услугам.

(Он целует ей руку и продолжает, не выпуская руки хозяйки дома...)

ПОЛКОВНИК ЛАНДА

Прошу простить, что я грубо прерываю ваши повседневные заботы.

ЖЕНА ЛАПАДИТА

Не смешите меня, герр полковник.

Все еще держа ее за руку и глядя ей в глаза...

ПОЛКОВНИК ЛАНДА

Месье Лападит, слухи, которые ходят о вашей семье по деревне, оказались правдой. Ваша жена — красивая женщина.

(Его взгляд оставляет мать и переходит на трех дочерей.)

ПОЛКОВНИК ЛАНДА

А ваши дочери одна краше другой.

Кажется, что Тарантино нарушил главный закон создания диалога. В этом обмене репликами его персонажи представляются друг другу, вместо того чтобы сразу же перейти к сути сцены. Обычно предпочтительно избегать устных представлений. Однако диалог в этой сцене невозможно отделить от визуального содержания.

На прекрасном французском Ланда намеренно сообщает, что он полковник СС, вколачивая эту мысль громким щелчком каблуков, что подчеркнуто нацистским жестом. Затем, на словах признав, что это дом Лападита, он продолжает нарушать личные границы, когда берет руку жены хозяина и собственнически удерживает ее, глазея на жену и дочерей Лападита. Мы же тем временем вспоминаем о солдатах-нацистах с автоматами, ожидающих снаружи.

Пытаясь быть хорошим хозяином, Лападит велит жене подать полковнику вина. Ланда усматривает в этом еще одну возможность злоупотребить гостеприимством Лападита и подчеркнуто вежливо просит молока вместо вина, сопровождая эту просьбу снисходительной улыбкой.

Затем Ланда требует, чтобы Лападит велел жене и дочерям выйти из дома; он требует говорить с ним на английском языке, — как мы позднее узнаем, чтобы их не поняли в случае, если кто-то подслушает, — скажем, еврейская семья в подвале, знающая только французский. Наконец он вытаскивает записные книжки и раскладывает на обеденном столе семейства, словно все здесь принадлежит ему.

Ланда знает, что Лападиту прекрасно известно, кто он, но заставляет Лападита повторить то, что он о нем слышал.

ПОЛКОВНИК ЛАНДА

Месье Лападит, хотя мне прекрасно известны вы и ваша семья, я не имею возможности узнать, известно ли вам, кто я такой. Вы знаете о моем существовании?

ЛАПАДИТ

Да.

ПОЛКОВНИК ЛАНДА

Это хорошо. Знаете ли вы, каким делом мне приказано заниматься во Франции?

ЛАПАДИТ

Да.

ПОЛОВНИК ЛАНДА

Пожалуйста, расскажите, что вы слышали.

ЛАПАДИТ

Я слышал, что фюрер поручил вам возглавить поиск во Франции евреев, которые прячутся или скрывают свое еврейское происхождение.

ЛАНДА

(Улыбается.) Сам фюрер не сказал бы лучше.

Для лица, облеченного властью, характерно превращать пожелания в замаскированные требования. Это создает динамику власти. Когда же Ланда вынуждает Лападита озвучить его роль — охотника на евреев, это сразу дает понять, зачем он здесь, и напряжение стремительно возрастает.

Эта сцена — блестящий пример того, как благодаря противопоставлению конфликтующих целей персонажей завязка истории может проступить из безобидного, казалось бы, диалога. Так гной выходит из застарелой кисты. Ланда подавляет каждую попытку Лападита уклониться от этого замаскированного допроса, заодно сообщая зрителям то, что им нужно знать, чтобы повествование двигалось вперед.

В конце сцены мы узнаем то, что уже давно чувствовали, — происходит нечто странное, и все совсем не так, как кажется. Стол стоит прямо