Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

искренностью и правдой, которые были ему так свойственны. — Если б можно было начать все сызнова! Ты думаешь, я не понимаю, что со мной произошло? Или, думаешь, я на кого-то в обиде? Честное слово, нет! Ведь все понимаю, все! Но что поделаешь — разве можно построить жизнь сначала? Нет, поздно. Конец.

И тут с огромной силой она сказала:

— Можно, Сережа. И нужно. И ты это сделаешь! Ведь ты очень хороший. Ты еще столько прекрасного сделаешь в жизни!

— Наташа ты моя! — тихо сказал он. — Родная моя! Любимая! Дружок ты мой!.. Ты действительно в это веришь?

— Конечно, верю.

Он заглянул ей в глаза, проверяя искренность этих слов.

— И ты будешь со мной?

— Клянусь, что буду с тобой! — сказала Наташа.

У причала стоял паром, который быстро заполнялся рабочими, спешившими на строительную площадку. Сутейкин среди других стоял у перил парома, удивленно глядя на берег, где появились Сергей и Наташа. С парома было видно, как на минуточку они остановились. Сергей поцеловал Наташу, прыгнул к причалу, взбежал на паром. Он прошел к перилам, не отрывая глаз от стоявшей на берегу жены. Паром медленно отходил от берега.

Кто-то легонько толкнул Сергея в бок. Это был Сутейкин.

— Ты что ж старика обманул? — сказал, посмеиваясь, Сутейкин. — Говорил, что бросила… Эх ты!.. Да разве такая бросит? Такая Наташа, брат, — на всю жизнь!

Паром отходил от берега все дальше, и женская фигурка все удалялась, становилась меньше и меньше среди осеннего золота и синевы.

Последняя осень

(совместно с С. Юткевичем)

Я начал работать с С. И. Юткевичем в картине «Рассказы о Ленине» при обстоятельствах неожиданных. Оказалась слабой одна из новелл одного из авторов — выяснилось это тогда, когда киногруппа уже была в производстве, уже на съемках. Меня позвали сделать другую новеллу в «Рассказах…».

Имелся в виду рассказ совсем другого сюжета. Я было уже собрал материал и сел за машинку, когда вдруг возникла иная мысль. Я предложил Юткевичу написать о последних месяцах жизни Владимира Ильича в Горках. И о его кончине.

Предложил я это и сам испугался предложенного. Было понятно, как трудно осуществить задуманное. Ведь возникла необходимость показать Ильича больным, тяжко больным. Да и вообще тема сама по себе была беспримерной и сулила бездну административных препятствий. К тому же сразу возник вопрос об отказе от доскональной фактографичности: свидетельства говорили о том, что в последние месяцы жизни В. И. Ленин лишился речи.

Показать же Владимира Ильича, лишенного движений и речи, я не считал возможным.

И все же С. И. Юткевич разом принял мое предложение. Я никогда до тех пор не встречался с ним по работе, но тут увидел в нем то, что потом всегда удивляло меня, — точность цели, уверенность, ясность. Он всегда четко знал, чего ждал не только от сценария, но и от каждой сцены и даже от каждого слова.

Это было для меня особенно важно, потому что сам-то я всегда во всем сомневаюсь в моей сценарной работе. Но при поддержке Юткевича пошел на очень рискованные (с точки зрения академической фактографии) сюжетные ходы — ведь порядочно из того, что вошло в сценарий, не существовало в действительности. Имелся, к примеру, в Горках радиоприемник, Ильич получил его в подарок от нижегородцев, но нет никаких свидетельств, что Ленин слушал по этому приемнику зарубеж. И не могло быть таких свидетельств, потому что, если начистоту, то здесь вообще допущен анахронизм: в те годы приемники, даже более усовершенствованные, заграницы не принимали.

Была при Ленине в те годы медсестра. Кстати, потом она стала доктором, работала в Москве, в одной из больниц. Я имел с ней немало бесед, и она дала мне незаменимые сведения о жизни Ильича в Горках, к слову сказать, не отмеченные в академических биографиях. Но ситуация с ее замужеством, история с женихом, якобы исправлявшим Владимиру Ильичу радиоприемник, самое имя ее — Сашенция, Сашура, — все это полностью придумано. И вероятно, Ильич не рассказывал этой медсестре историю своей женитьбы. Однако все то, что он рассказал об этом, можно найти в воспоминаниях Н. К. Крупской. Я придал им форму рассказа Ильича, и притом видоизменил их.

Есть и некоторые другие отступления от действительности. Но академические биографы тоже ведь отступают от нее. Может быть, и не приплюсовывая от себя (хотя и это бывало!), но, во всяком случае, вычеркивая то, что представляется им неуместным.

Правильно ли я поступил? Полагаю, да. Во-первых, нельзя думать, что в действительной жизни имелось лишь то, что отмечено свидетелями. Во-вторых, сразу же после выхода фильма нашлись другие свидетели, которые, в частности, подтверждали, что у медсестры действительно был жених, что Ильич вправду слушал радио и что он мог свободно передвигаться по саду. Домысел стал фактом даже в глазах свидетелей. И в-третьих, если даже и не было в реальности эпизодов с радиоприемником, с женихом, с Сашурой и т. д., то правда характера Ильича и обстоятельств говорят о том, что они могли быть. Тут не было лжи против возможной правды. Правда характеров и возможность событий — вот те начала, которые заложены в самой ткани изображения искусством исторической личности, хотя и рождают произведения, несущие в себе неизбежное начало авторского воображения.

Пусть же «Последняя осень» так и останется в этой книге — с ее действительностью и домыслами.

Весна 1923 года.

Группа людей подъехала на грузовике к воротам загородного дома в Горках. Их начальник Белов, пожилой, плотный, лысый, сказал человеку, появившемуся на звонок:

— Пригласи-ка, дружок, коменданта.

Пока приехавшие снимали с грузовика багаж, явился комендант. Белов молча предъявил ему мандат.

— Когда? — спросил, прочитав, комендант.

— Сегодня.

— Идемте.

И комендант в сопровождении Белова и нескольких людей пошел по направлению к дому. Он открыл дверь, и все вошли внутрь. Дом был пуст. Комендант отворял, гремя связкой ключей, одну комнату за другой. Все они были чисто прибраны, все стояло на своих местах. Но в них была та необжитость, тот холод, который стоит в домах, где долго никто не жил.

— Как уехали они год назад, так все и осталось, — не без гордости сказал комендант.

Открыли последнюю дверь. Это был кабинет. Здесь тоже все было прибрано, все на своих местах — стол, кровать, шкаф, стулья. Белов стал осматривать эту комнату с вниманием и тщательностью. Раскрыл дверцы шкафа. Шкаф был, в общем, пуст, остались в нем только какие-то обрывки газет, лоскутки — все то, что остается в шкафах после отъезда. В углу валялся непонятный предмет, сразу привлекший внимание Белова. Нечто вроде ящика с металлическими частями.

— Приемник