После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

Особенно ноги.

Сначала подумал: противопехотные мины.

Нет, сказали ребята, арта.

Почти везде и всюду – арта.

* * *

– Выключаем и сдаем сотовые телефоны в ординаторскую!

– Это с какой еще стати? – беспамятный Макс недобро посмотрел на молодого ординатора в майке с надписью «Ларису Ивановну хачу!».

– Кто-то там не понимает? – вместо ординатора ответил начальник госпиталя, который умудрялся быть во всех местах сразу: и при погрузке тяжелых на вертолеты санавиации, и на выдаче носилок для размещения вдоль стен вновь прибывших, и вот здесь вот сейчас – при непонятках с сотовыми.

– Тех, кто не понимает, посылаю в пешую экскурсию. Но не туда, куда вы подумали. Здесь недалеко, выйдете из центрального корпуса, увидите.

…Макс с Акимом вышли и увидели развалины соседнего корпуса, подкопченные, с обвалившимися стенами.

Характерные.

– «Хаймарс», – без какого-либо раздражения, обыденно произнес начальник госпиталя из-за их спин. И исчез. Вездесущий и незаменимый.

Больше объяснять не требовалось.

Куча симок с разной пропиской – Поволжье, Владивосток, Москва – «светилась» в этом корпусе, судя по несмытой дождями копоти, не так давно.

Поэтому куда посылать «Хаймарс» – даже вопроса такого у хохла не возникло.

Задачка для радиоэлектронной разведки на раз-два.

Вот они ее и решили…

* * *

– Ну вроде у меня все прошло. Голова уже не болит. Рассказывай, что с нами было?

Аким долго и серьезно посмотрел на Макса, потом не торопясь ответил:

– После того, как ты сжег первый «Леопард»…

Беспамятный Макс недоверчиво поднял контуженую голову:

– Я? «Леопард»?

– Ну да, он выкатился как раз из-за той «Брэдли», что мы подбили сначала…

Макс недоверчиво посмотрел и широко, по-доброму улыбнулся:

– Гонишь!

– Конечно, гоню, братишка. Но я уже двадцать рассказ тебе рассказывал, как нас накрыло бомбой.

Макс снова недоверчиво посмотрел. Но уже серьезней:

– Бомбой?

– Да, бомбой. Хохол отработал американской планирующей бомбой, ребята говорят, прямо в дверь вошла…

Ростовский госпиталь, который, как и луганский, сейчас выполнял роль пересылочного, тоже был переполнен.

Раненые, которым не нашлось места в палатах, лежали прямо в коридоре, правда, уже не носилках, как в Светлодарске, а на кроватях.

Здесь им кололи антибиотики, обезбол, ставили капельницы и делали перевязки, после чего отправляли вглубь страны.

Аким с Максом спустились в церковь, которая находилась в самом госпитале – на первом этаже.

Как раз заканчивалась вечерняя служба.

Оказывается, была суббота.

Время после ранения совсем потерялось для них, все эти ночные переезды санитарными автобусами, ожидание дальнейшей эвакуации, уколы, капельницы и перевязки, а главное, сон – после многонедельного недосыпа на позициях, потом на узле связи – теперь удалось наконец отоспаться. Но время между всего этого потерялось.

И вот оно выросло перед ними. Суббота. Навечерие праздника.

После службы раненые, нерешительно переглядываясь, подошли к батюшке:

– Отче, чудом выжили. Можно нам завтра причаститься?

– Конечно, воины, приходите! К восьми часам.

– Но ведь мы не говели, да и молитвы ко причастию трудно будет вычитать…

Священник, не старый, но уже седой, сухой, с сохранившейся военной выправкой (Аким еще подумал: точно из бывших, из офицеров, наш брат, военный) пристально взглянул сначала на Макса, потом на Акима.

– Представьте, что одну руку жгут паяльником, а другую слегка покалывают иголкой. Так вот, говение и молитвы нужны тем, кого слегка покалывают иголкой. А вы такое страдание приняли! Поэтому приходите так, натощак, почитайте сами молитвы, которые знаете, от души. Поисповедуетесь и – с Богом!

…Наутро в переполненном до предела госпитале в маленьком храме было практически пусто. Пять-шесть сестер милосердия из сестринства в честь великой княгини Елизаветы Федоровны да трое-четверо раненых, не считая Макса и Акима.

Один был на коляске.

Рядом со здоровой левой ногой торчал обрубок правой, ампутированной ниже колена.

Парень был молодой, лет тридцать, не больше. Глаза настороженно рассматривали надвратные иконы алтаря.

И сам он как-то тревожно вслушивался.

Несмотря на нестарый возраст, уже большой седой клок волос спускался от темени к покатому лбу безногого.

Было видно, что он человек не церковный и как-то внутренне напряжен. Взгляд его, не останавливаясь, переходил с алтарной росписи на священника, потом на икону праздника на аналое и опять в алтарь.

– Блаженны милостивые, – читал из алтаря священник, – ибо они помилованы будут! Блаженны ищущие и жаждущие правды, ибо они насытятся…

– Неправда все это! Ложь! – Аким вздрогнул и поднял глаза. В храме повисла тишина.

Священник повернулся к прихожанам и сразу взглядом отыскал сказавшего.

Тот уже резко развернулся на коляске и катился к стеклянной двери, отделявшей пространство храма от госпитального коридора.

Акимка бросился открыть перед ним дверь, помог выехать, хотел еще что-то сказать, но инвалид – уже за дверью – громко и зло выпалил:

– Видел я этих милостивых и жаждущих правды! Насмотрелся! Досыта…

Вышедшая следом сестра милосердия сказала Акиму:

– Идите, я сама.

Аким вернулся в храм, но через стеклянную дверь еще долго видел, как парень на коляске что-то раздраженно и горячо бросал сестре, а та молча гладила его по плечу и – почему-то – улыбалась.

…Это был Яша.

* * *

Яшу мобилизовали в конце осени двадцать второго. По военной специальности он был стрелком БМП, поэтому пошел в первую очередь.

На полигоне под Ростовом ему особенно ничего и вспоминать не пришлось – дали ему ту же «бэху», что на срочной, вторую, с тридцатимиллиметровой пушкой.

Правда, машины были из капремонта. Обвешанные экранами с учетом идущей уже войны.

Три месяца, которые их гоняли, не прошли даром. Из них сформировали условный батальон «Шторм» – условный, потому что он не дотягивал до батальона, тем более по штату военного времени.

Но три роты – тоже неплохо.

В батальоне оказалось много контрактников, воевавших с самого начала СВО. Да и командиры в основном попались кадровые.

Хотя и «мобиков» хватало. Точно больше половины.

Когда в апреле наступившего двадцать третьего года они сели на броню с провизией и БК на «Уралах», тащивших арту со штабными машинами и кунгами связи, и построились в колонну – ниточка вытянулась внушительная.

Яша к тому времени вполне врос в военную жизнь и стрелял как бог. Так и говорили: снайпер.

Перебрасывали их, по слухам, под Угледар.

Он шел в головной машине, когда они вечером проезжали Стаханов.

За городом, на одном из холмов, стояло небольшое сельцо.

Темнело, но по-весеннему медленно. Просторная луганская степь потихоньку наполнялась особым заходящим светом солнца.

Было уже сухо. Снег, какой он ни был, сошел.

Яша, ехавший наполовину высунувшись из люка, посмотрел направо и вздрогнул – около одного из последних домов