После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

Длинная тень от него протянулась в сторону дороги.

Старик стоял неподвижно и отдавал честь проходившей мимо колонне.

– Равнение направо! – резко и неожиданно для самого себя скомандовал по рации Яша, и сам, вскинув руку к шлемофону, проводил глазами высокую торжественную фигуру старика.

Все ехавшие следом за ним боевые машины, где мехводы, где стрелки, проносились на скорости мимо и отдавали честь неизвестному деду, вышедшему встречать своих.

– Это Донбасс! – до мурашек по спине осознал тогда для себя Яша.

И не он один.

* * *

Последующие месяцы боев он запомнил плохо. Просто работал. Выкатывались на «бэхе» на позиции, отрабатывали по целям.

Как правило, это были лесополки, по которым хохлы пытались зайти к нашим с фланга.

Реже – разведанные позиции противника: наблюдательные пункты, пулеметные гнезда, блиндажи.

Ну и ежедневная тягловая работа – подвоз БК, эвакуация «трехсотых» и «двухсотых».

Когда по темноте, а когда и средь бела дня.

Его «бэхе» везло, пару раз попадала под стодвадцатые, но прямых не было, а осколки – да, эти броню покромсали, антенну срезали.

Даже один экран сорвали.

То есть ложилось близко, прямо скажем, вот-вот, и… Но везло.

А потом их перекинули на южный фланг Бахмутского направления, под Клещеевку.

Уже не батальон.

После двух месяцев боев «Шторм» выкосило до штурмовой роты. Без арты, без минометки, с тремя БМП и одной «мотолыгой».

Под Клещеевкой Яшу и спешили.

Можно сказать, подфартило. «Бэха» стояла без экипажа. И без десанта. За лесополкой. Достаточно далеко от позиций.

Командир машины с мехводом и сам Яша сидели метрах в тридцати, на сухом спирте разогревали гречку с тушенкой, когда прилетело.

Вражеские дроны под Клещеевкой в июле лютовали вовсю.

Но этот был как-то особенно сноровист.

Сквозь привычный гул передка они и не услышали характерное жужжание в зените.

Значит, работал с большой высоты. Значит, мастер.

Потому что попал уже первой гранатой. Прямо в люк.

После взрыва «вога» все взглянули на покинутую машину. Из открытых люков сначала вырвался шлейф дыма, а потом все нараставшее пламя.

Рассматривать его уже никто не стал, все трое, не сговариваясь, скатились в воронку от снаряда.

Через насколько секунд земля вздрогнула, сдетонировал боекомплект.

Башню БМП не оторвало, но выворотило набок, как крышку у вскрытой консервной банки.

Так Яша оказался в пехоте.

* * *

Зрение в пехоте совсем другое.

Когда он впервые со своей группой заходил ножками в посадку, за которой находился их передовой НП, еще на подходе почувствовал приторный сладковатый запах.

По мере приближения к ЛБС запах густел и становился невыносимым.

Яша почувствовал тошноту, сдержался, но ощущение подступающей тошноты еще долго настигало его.

Особенно когда глаза видели то, что видели.

Заходили они с умом, «по серому», под утро.

Все уже были ученые, дистанция двадцать-тридцать метров.

Несли на себе БК, сухпаи, воду.

Командование обещало «на пару дней».

Обычно выходило на неделю. А то и больше.

Все это знали и несли много.

Светало. Ободранная посадка начинала проступать из темноты, кривые, невысокие обрубки деревьев высотой два-три метра там, где прокатилась арта, чуть поодаль сохранилось погуще.

Там Яша и увидел, откуда шел запах.

На ветвях, в нескольких местах, висели обрывки людей.

Остальное лежало внизу.

Судя по всему, это был враг.

Но не точно.

Шевронов не было видно.

А расцветка «мультикам», изначально натовская, укроповская, и у наших тогда начинала входить в моду.

Ближе к траншеям запах стал непереносимым до головокружения.

До мотострелков эти позиции, взятые «Вагнером» еще в январе, а потом опять сданные хохлу, штурмовал «Шторм Z», другими словами, зеки.

Наспех обученные, смелые до беспамятства, бывшие заключенные за обещанное условно-досрочное, за свое возвращение в жизнь не уголовниками, а героями дрались действительно геройски.

И глупо.

Добывая утраченные армией позиции, теряя до восьмидесяти процентов личного состава в первом же бою.

Они-то и лежали перед окопами и возле блиндажей. Эти восемьдесят процентов.

Вперемешку с хохлами.

Как свежими, так и весенними, оставшимися еще от «вагнеров».

Их никто не убирал.

Почему – Яша понял, когда рассвело.

Когда началось. И в них полетело все, что может лететь.

Голову поднять значило ее потерять.

С той стороны работала арта, минометка, время от времени выезжал и отрабатывал танчик.

Коптеры разве что по головам не ходили.

И все по ним.

Позиции были пристреляны еще с весны.

Отходивших мотострелков, которых группа Яши сменила, накрыло почти сразу. Узнавать было некогда, но то, что кого-то тяжело «затрехсотили», – факт.

Крик боли еще долго стоял в ушах сменщиков. Потом стих.

– Вкололи промедол, – подумал Яша, выкладывая «эфки» и «эргээнки» под бруствер, в специально вырытый паз в стенке окопа. Чтобы дождем не замочило. Да и в бою всегда под рукой.

Но они не пригодились.

С той стороны отработала «бээмка», положила ровно половину пакета. Ровно.

Почти все легло в траншею, плюс-минус три-пять метров сзади-спереди.

…Очнулся Яша от резкой боли в ребрах, застонал.

Глаза не разлеплялись от засорившей их земляной крошки. Он опять взвыл, потому что новый удар – а теперь боец ясно понял, что это удар – пронзил его с головы до пяток.

– Живой, падлюга!

Над ним стоял украинский дээргэшник с синей скотчевой повязкой на рукаве и шлеме. Рядом раздалось несколько одиночных выстрелов.

«Контрольные, – понял Яша, – добивают раненых».

К ним подошел командир группы.

– Швидче, швидче! – скомандовал он. – Тримайте його! Дило добре сробили, теперь тикаем, хлопцы, до дому!

Яшу рывком поставили на ноги и, подгоняя дулом автомата в спину, погнали к укроповским позициям.

Перед ним толкали еще одного нашего, но Яша долго не мог понять, кто это.

…Про свой недолгий плен Яша не любил рассказывать.

Били. Допрашивали.

Потом столкнули в воронку от «Урагана», пять с лишним метров глубиной.

Там продержали двое суток.

Оглушенных, избитых.

Закаменевших.

С Яшей в плен попал кадровый сержант, контрактник.

Позывной Тротил.

Он с января двадцать второго повидал многое, слышал еще больше.

Но не «запятисотился», в отличие от многих своих сослуживцев, «ипотечников», как их называли кадровые.

Кто пошел в армию за военной ипотекой, на работу с восьми до восемнадцати, а не Родину защищать.

Этих в январе – феврале двадцать второго густо отлипло от армейки, побежали в сторожа, в охранники, в офис-менеджеры – при первых же разрывах и потерях.

Зато те, что остались – впряглись в эту войну по полной. И тащили ее на себе.

Они да добровольцы.

Да упоротые «мобики».

Закаменел – это в большей степени про Тротила.

Хохлы поняли, что бить