Тень цикады - Глеб Леонидович Бобров

Тот подошел к остановившемуся милиционеру и то ли приподнял каракулевый пирожок, то ли кратко отдал честь. Драповое пальто в тон головному убору, серые костюмные брюки со стрелками, достаточно легкие, не по сезону ботинки «на рыбьем меху». С одной стороны — вот эта сквозная серость, по идее, должна была не обращать на себя внимания, но начальник УГРО сразу понял, кто перед ним, и, не дав слова сказать, сразу показал раскрытое удостоверение. Мужчины перекинулись парой фраз, пожали друг другу руки и разошлись.

В центре ворот виднелась небольшая калитка. Оказалась закрытой. Сретенский два раза клацнул массивной лядой, и вдруг правее, на высоте груди открылось небольшое окошко.

«Как кормушка, точно!» — улыбнулся про себя майор и заглянул в эту импровизированную форточку.

За воротами под навесом в облезшей деревянной стасидии сидел тучный старик. Одна старая овчинная бекеша окутывала его тело, вторая ноги от живота, а пуховый платок покрывал плечи и голову поверх отороченной вытертым мехом скуфейки. На вид дедушке было хорошо за восемьдесят, вид у него был сонный, глаза слезились, редкие седые волосы бороды забились под овчину, он практически врос неподвижно в свой торжественный трон — и лишь пальцы непрестанно шевелились под покрывавшим ноги кожухом. Старик поднял глаза на милиционера.

— Отец, к игумену. По делу…

— Буде благословенно? — спросил монах.

— В смысле?

— Владыка ждет?

Майор оценивающе глянул на старика, потом достал из кармана удостоверение и развернул корочки. Тот даже не взглянул на документ, продолжая пребывать где-то в другой реальности.

— Дедушка, я начальник городского УГРО. Прибыл по служебному делу. Впустите меня, это важно, — добавив чуток металла в голос, сказал Сретенский.

— Мы монаси… Где мы и где сыск? — негромко ответил тот.

Майор огляделся, вновь посмотрел на погруженного в себя монаха. Ситуация складывалась непростая, а на улице уже вечерело.

— Послушайте, дедушка…

Милиционера перебил негромкий голос:

— Благослови, отец Нектарий…

Перед стариком склонился молодой инок, скрестив лодочкой ладошки перед грудью. Вратник приоткрыл глаза, наложил неожиданно большую ладонь с крестьянскими узловатыми пальцами на скуфейку монаха, потом, вложив десницу ему в руки, дал поцеловать и убрал назад под овчинку.

— Отче благословил, — инок указал глазами в сторону гостя.

Старик лишь едва заметно кивнул и вновь погрузился в себя.

Парень открыл два засова, сверху и внизу, снял массивный кованый крюк с центра и, подняв щеколду ляды, открыл калитку. Пропустив майора, он в таком же порядке все закрыл и пошел вперед. Сретенский двинулся за ним.

Они прошли между заснеженным цветником, беседкой у входа на монастырское кладбище, мимо большого дореволюционного храма, нескольких административного вида знаний и свернули по прочищенной от снега дорожке в сторону лесочка. Вскоре вышли к забору из крашенной в оливу рабице. Парень достал из кармана холщовый мешочек с ключами, нашел нужный, открыл навесной замок калитки на решетчатой двери.

— Мы разве не к игумену идем? — удивленно спросил начальник УГРО.

Тот отрицательно помотал головой.

— Буди благословенно отцом Макарием, — веско ответил он. — Идемте. Дедушка болен, никого, кроме вас, не благословил принять…

Вскоре меж деревьев показалось несколько домиков. Три в начале леска и еще несколько поодаль.

Из одного, спешно застегиваясь и повязывая козьи пуховые платки поверх отливавших на солнце черных плюшевых жакетов, выскочили суетливые бабульки и женщина с девочкой лет десяти. Всего человек пять.

— Как батюшка, брат диакон? Примет ли?!

Инок на ходу поклонился им головой и, ускорившись, молча повел гостя к дальним домикам.

Сзади послышался звонкий детский голосок:

— Мама! Ну сколько можно?! Четвертый час Богу душу отдаем…

* * *

Раздевшись в прихожей, вошли в приемную — небольшую комнату, заставленную книжными шкафами и лавками под завешанной иконами стеной с окнами.

Из кухни тянуло духом гречневой каши и жареного лука.

Сретенский одернул форму, ремень с портупеей, причесал маленькой алюминиевой расческой волосы.

— Послушайте, пожалуйста, — тихо обратился к нему инок. — Как войдете, так сразу же просите благословить. Это надо делать вот так, — он показал, как сложить ладони ковшиком и склониться. — Старец уже не встает, надо нагнуться и поцеловать руку, если благословит. Если даст длань, это хорошо. Если поручь, тоже целуйте. Но это уже не так хорошо. Если не даст лобызанья — просто поклонитесь. Самому говорить, когда прямо спросит. Ни в коем случае не спрашивать, дескать, откуда он знает. Смиренно слушайте, послушно внимайте. Когда отпустит, еще раз благословитесь…

— Смирно стоять — это мы приучены, братец. Время…

Инок указал глазами на кобуру. Милиционер понял и задвинул ее далеко за спину. Парень кивнул, пригладил юношескую бородку, подошел к закрытой двери, громко прочитал вслух молитву перед входом, прислушался и открыл дверь, приглашая Яна войти. Пропустив милиционера, он закрыл за ним дверь и ушел на кухню.

В темной комнате с зашторенным окном стоял стол с книгами и стулом, топчан, покрытый тулупом, и кресло, в котором полулежа утонул сухой высокий старик лет девяноста. На почти лысом и пятнистом от старости черепе сидела шерстяная шапочка с вышитым на лбу Голгофским крестом. Поверх подпоясанного подрясника покоилась старенькая епитрахиль.

— Благословите, отец Макарий! — нагнувшись и протянув руки, как учили, сказал Ян.

Старик посмотрел на него чистым пронзающим до сердца взглядом, возложил на голову, а потом дал поцеловать руку.

Майор выпрямился и уставился на старца.

— Что ищешь здесь, деточка?

— Беда у нас, святой отец. Люди пропадают, как под землю прямо. Не знаем, что и думать…

— Так что ж тут думать, коль под землю… — он вновь глянул на милиционера. — Сам-то что думаешь?

— Думаем, нечисто дело…

— И ты, значит, ловишь, да?

— Так точно, святой отец…

— И не получается?

Майор выдохнул:

— Нет.

— А сам ты чист?

— В смысле?

— В смысле, что крестили тебя в детстве, сам не помнишь. Бабушка мальцом в церковь водила на причастие, но ты никогда не исповедовался и святое причастие ни разу сознательно не принимал. Креста не носишь. Пасхи не ждешь. В Бога не веруешь. Так ведь, деточка? Ты же безбожник у нас, правильно?

Слова схимника просто ошарашили Яна. Он собрался, сжав волю в кулак, чтобы не выдать себя ни одной эмоцией.

— Простите, батюшка Макарий. Все так.

— А ежели так, то чем хочешь с нечистью справиться, коли сам нечист?

— Не знаю, святой отец.

— Боженьку не обдуришь… Господь гордым противится. Надо с себя начинать, деточка. Смиряться надо.

— Это как?

— Да как все мы смиряемся… Отдать свои грехи на суд Божий, принять