Тень цикады - Глеб Леонидович Бобров

— Жора, охолонь. Пожалуйста.

То ли ласковое «Жора», немыслимое в устах начальника УГРО еще час назад, то ли волшебное слово «пожалуйста» действительно притормозили ершистого парня.

Ян опять посмотрел на своего подчиненного. Гипнотически медленным, мягким движением снял с его плеча «калаш». Вытащил из кармана пальто магазин.

— Остаетесь вдвоем. По возможностям… — он кивнул на сидящего под деревом офицера, — ведешь назад. Дойдете до охотников, в машину и в лазарет.

— Автомат оставьте, ради Бога, товарищ майор…

— Крендель реально не врубается, начальник…

— Выполнять! — пропустив мимо ушей реплику Георгия, тяжелым шепотом велел Сретенский.

Опер ссутулился и отвел глаза. Ян поставил в уме зарубку и повернулся к группе. Парнишка грел его глазами в центре. С двух сторон стояли два охотника и старшина-кинолог.

Майор посмотрел на бойцов и, пройдя вперед, отдал второй АКМ охотоведу.

Тот привычно взял оружие, крутанул его стволом вниз, скользнул взглядом по смотровому отверстию магазина, скинул с предохранителя и, чуток оттянув затвор, заглянул в патронник. Поставив на предохранитель, закинул свою горизонталку наискось через спину, повесив «калаш» на освободившееся правое плечо.

— Возьмешь? — спросил охотовед, указывая Георгию головой за спину на свой двенадцатый калибр.

Но тот лишь в ответ упрямо мотнул головой.

— Счастливая, — зло похлопал он по мореной ложе «фроловки». — Без балды, в гробу я эту суку видал! — он сплюнул. — Раз достал, еще достану. Латунь, на фармахиме точеные-крученые… Начальник, ты этого не слышал, — вдруг осклабился он.

— Заметано, Жора! — серьезно ответил ему Сретенский.

— И что скажешь, бать? — спросил Ян охотоведа.

Тот почему-то вначале глянул на Георгия:

— В болота идеша, — и вновь вопросительно посмотрел на охотника.

— Верняк. Кикимора в болота навострилась. И на рану, падла, крепкая…

— На рану крепка, но и рана верна, — ответил в тон охотовед, прослеживая глазами уходящий вдаль тонкий кровавый след. — Надолго ее не хватит.

* * *

Выйдя в редколесье перед озером, они сразу увидели тварь.

— Выходим! Если замотают нас средь дерев, сами друг дружку положим, — громко просипел майор.

Набирая скорость, буквально выскочили из леса, но потом замедлились и, не сговариваясь, встали в полусотне шагов перед Лилей.

Та неподвижно стояла в десяти метрах от кромки вросших в лед камышей. Разорванное левое плечо уже не кровило, в отличие от предплечья, располосованного собачьими зубами. Она ухватила его правой кистью, прижимая левую руку к низу живота, но по бедру капало, собираясь в предательские струйки.

Где-то в пылу схватки или сознательно умытые снегом, с ее лица сошли последние поддельные волосинки бровей и ресниц. Невзирая на все, она была по-прежнему потрясающе, ошеломительно красива — и невероятно омерзительна одновременно.

Совершенное тело античного юноши-полубога с женскими половыми признаками, словно высеченное из розового мрамора скарпелем Микеланджело. Удивительно пропорциональное лицо и череп с полным отсутствием волос. Алебастровая, словно написанная живописцем на холсте кожа. Слишком все идеально, восхитительно — и неправдоподобно.

Но и это было не самое страшное.

Полное отсутствие хотя бы искры, намека на какие-либо эмоции: пустые, безжизненные глаза трупа — вот это ее последняя, единственно настоящая маска, которую больше не надо было скрывать. Тварь глядела не на людей напротив — она смотрела на еду. Так, наверное, равнодушно взирает акула на парящую в воде тушу убитого ею тюленя.

А еще от нее воняло. Просто разило неправдоподобной свежестью. Это как если понюхать дольку лимона, а потом ведро цитрусовой эссенции. Все определяет концентрация. Нестерпимый запах химической свежести.

Перед тварью стоял строй. Матерый волк с волчицей, два волка-прошлолетка возле матери и один под боком у вожака. Строй слева подпирал бурый медведь — судя по блестящей шерсти, ни дня не несчастный шатун. Справа от волков уперлась лапами в снег милицейская овчарка Зося, сохранившая свой кожаный ошейник с большими выпуклыми латунными бляхами. Рядом закрывал строй мощный секач с неправдоподобно выкрученными в разные стороны клыками.

— Дела… — пораженно прошептал охотовед.

Ян глянул на охотников, мол, готовы?!

Внезапно оба «калаша» синхронным движением опустились под руками парнишки — и тот, пройдя между ними, двинулся вперед.

Все замерли.

Вначале паренек буквально уронил в снег свою шапку, следом стекла с плеч бекеша. Он сделал еще несколько шагов и встал строго напротив твари, не доходя до их строя сорока шагов.

Парча стихаря буквально пылала солнцем на белом снегу. Ни ветерка. Полуденные лучи позднего февраля вольно играли на шитой золотом ткани.

Мальчик широко и вдумчиво перекрестился. Из зажатого в троеперстии кулака свисал потертый шнурок.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!

Ничего не произошло.

Он вытянул перед собой собранные ковшиком руки, как бы закрываясь от твари напротив. Внутри правой ладошки лежал старенький и вытертый нательный крестик светлого дерева. Образ Спасителя и Крест едва различимы, а и вовсе нечитаемые надписи лишь обозначались.

Мальчик вздохнул полной грудью и, прикрыв глаза, проникновенно вымолвил:

— Господи… запрети ему!

Ничего не произошло.

Он еще раз перекрестился, опустил руки и поднял голову.

Ничего не произошло.

Тварь перевела взгляд на паренька, по-собачьи склонила голову вбок и прорычала-пропела-пролаяла фразу на нечеловеческом языке, играя модуляциями от инфра- до ультразвука и обратно.

Ничего не произошло.

Она опустила глаза на зверей. Те посмотрели на нее. Она присела, чуть отклоняясь вправо и назад, но отпрыгнуть уже не успела.

Первым всей пастью ухватил ее за пах молодой волк — и волчица за колено следом. Второй волк уже летел ей в горло, за ним прыгнула в лицо Зося.

Тварь пошатнулась, но сдаваться не собиралась.

Взяв летящего в нее волка на израненное предплечье левой, она позволила захлопнуться его капкану на руке и, обхватив за поясницу правой, с хрустом переломила зверя напополам. Не останавливая движения, ухватила Зоську за ошейник и далеко отшвырнула назад, так, что овчарка, вращаясь пропеллером, с воем улетела в камыши. И даже когда матерый сбил ее окончательно с ног, успела одним страшным ударом кулака в основание черепа убить второго прошлолетку. Но тут в кучу сверху рухнула медвежья туша, раздался хруст, рык — и звериная свара судорожно забилась вокруг тела. Даже Зося, выбравшись из камышей, кинулась в круг.

Стая урчала, рычала, хрустела и чавкала. Сретенский, перехватив автомат, переглянулся с охотниками. Перед ними остановился паренек и, улыбнувшись, отрицательно покачал головой. Поднял и, отряхнув своего кролика, водрузил шапку на голову. Следом, вытрусив, словно скатерть, накинул доху. Застегнулся на все пуговицы, широко улыбнулся охотникам и милиционерам и вновь