Не погаснет души огонь!. Рассказы, пьеса, стихотворения - Николай Юрьевич Свистунов

Порыв ветра стеганул в занавешенное одеялом окно, надул тяжелый пузырь и сник на несколько секунд, чтобы повторить всё сызнова. В камере пересыльной тюрьмы города К-нска было чертовски холодно, и не мудрено! За стенами тюрьмы трещал январский мороз под сорок градусов, а в камере только в одной из двух оконных рам было два стекла. Обшарпанные стены покрылись ледяной коркой. От них тянуло холодом, словно на улице. Сергей боялся шевелиться. Он лежал на деревянных нарах, укрывшись матрасом. Ни куртка, ни матрас не спасали от проникающего под кожу холода. Главное, не шевелиться – сам себя уговаривал он, направляя тёплое дыхание к грудной клетке. То ли от холода, то ли от беспутной жизни, вновь приведшей его на тюремные нары, накатила на Сергея беспросветная тоска. А была ли у него жизнь? В смысле, настоящая жизнь? Кажется, вся она прошла на нарах. Как попал в малолетстве за решетку, так и не выбрался на свободу. Сергей воровал, а его сажали. Он освобождался и опять воровал, дрался и пил, и его опять определяли в места не столь отдаленные. Так и дожил до сорока лет. Ни дома, ни семьи. Очухался, да поздно. Ребята в колонии посоветовали начать новую жизнь. Сколько можно сидеть? Пора на пенсию. Пусть, мол, молодые сидят, а тебе хватит, паря! И вправду! Сколько можно на хозяина горб ломать?! Работать можно и на воле, стоит ли для этого в колонию заезжать.

Сергей все-таки повернулся на другой бок. Руку отлежал. Холод ворвался в нагретый телом объем и заставил вздрогнуть. Сергей задышал чаще, пытаясь отбить холодный воздух, но все напрасно. Кожа от холода покрылась пупырышками, и Сергей, нервно матерясь, начал подъем. Камера спала. Те, кому хватило места на нарах, прижались друг к другу и делали вид, что спят, а те, кому места не хватило, согревались возле стола, непрестанно дымя папиросами. Сергей вылез из– под матраса. Едва он опустил на пол ноги, как в ту же секунду к нему устремился человек. На освободившееся место было много желающих. В большой семье рот не разевай! Арестант с удовольствием занял освободившийся «плацкарт» и натянул на себя почерневший от грязи матрас. Сергей натянул на себя куртку, застегнул ее на все пуговицы и закурил сигарету. Горячий дым согрел бедолагу. Он немного размял ноги, походив по свободному от людей пятачку в камере, и присел за общий стол. Практически вовремя. Чай только что заварился, и худенький паренек принялся разливать его по алюминиевым кружкам. Сергей взял свободную кружку и подставил ее под горячую коричневую струю. Алюминиевая кружка в одно мгновение нагрелась и обожгла пальцы. Сергей не обратил на это никакого внимания. Он так замерз, что горячий металл лишь немного согрел его руки.

– Ты, я вижу, наш парень, – услышал Сергей слева. Он обернулся на голос и увидел мужчину лет сорока. Тот мелкими глотками пил горячий чай и с интересом всматривался в Сергея, будто пытаясь заглянуть ему в самую душу. – Не первый раз сидишь. Ведь так? Я нашего брата, где хошь, узнаю. На лице вроде печати у нас, у сидевших. Вот и твое лицо мне знакомо. Может, на какой пересылке виделись, может, по воле как пересекались? А?

– Может, и встречались. Я все больше на северах сидел, – ответил Сергей и протянул руку для знакомства. – Сергей Калганов. Братва Калганом кличет.

– А меня Вадимом зовут. Фамилия самая как ни на есть простая: Петров, так что погоняло отсутствует. Зови Вадиком. Так проще. Я привык. Смотрю, замерз ты, Серега, а говоришь, по северам сидел! На северах морозы трескучие, а это что! Разве это мороз?

Сергей Калганов покосился на Вадика и промолчал. Есть такая привычка у него. Если не нравится разговор, то лучше не говорить. Чего порожняк гонять? Мороз не мороз! Какая разница? Он, бывало, замерзал и при десяти градусах тепла. До самых костей промерзал, а, бывало, при сорока градусах мороза пот до самой задницы тек.

– За что угрелся? – спросил Вадик. Видимо, разговор ему не хотелось обрывать и он сменил тему.

– Сто вторая, – нехотя ответил Сергей Калганов и глотнул горячего чая.

– Серьезное дело! – Вадик нагнул голову ближе к кружке с чаем и замолчал, глядя перед собой.

– Да-а! Дело серьезное, – сказал Калган, и ему вдруг захотелось рассказать незнакомцу о том, как и почему получился срок, как и почему не завязал он со своей арестантской жизнью. Как и почему не смог сдержаться он, когда сдержаться было необходимо. Воспитание тюремное дало о себе знать. Если много лет живешь «по понятиям», то от них не так просто отречься. Это равносильно тому, что от своей жизни отрекаешься. Втаптываешь себя в грязь. Своими собственными ногами. Человеку с воли эти рассуждения покажутся дикими, а свой человек, арестант, поймет…

– «Пятнашку» дали!

– Пятнадцать лет? – переспросил Вадим и тихо охнул. – Потолок. Дальше только вышкарь светит. Лихо у тебя, видно, получилось, парень!

– Лихо! Это точно. За свою честь пострадал. За слово. За порядочность свою.

Народ за столом прислушался к разговору. Ночь тянула свою лямку, и сидящим за столом зекам было тоскливо и скучно.

– В последний раз освободился в восьмидесятом. В самый раз к олимпиаде в Москве. Срок отмотал хотя и небольшой, но тяжелый. В тундре сидел, в Якутии. Как такового лагеря, в нашем, зековском понятии, не было. Работали на карьерах. На золоте, вольфраме, олове. На пересылке в Минусинске отобрали сто пятьдесят человек и – этапом по зимнику в тундру. Потом вертолетом вглубь тундры, и – пишите письма до востребования! Пропало! Не надо никакой охраны. Бежать некуда и незачем. Вокруг карьера тысячи километров без людей. Куда рванешь? На первом карьере добывали золото, на втором – висмут, вольфрам. Нас забрасывали в тундру вертолетами, сразу после геологов. Разведка находит месторождение, а зекам его обустраивать. Строили бараки, отсыпали дороги, снимали грунт, торф, били шурфы, пробники. На семь метров вручную по вечной мерзлоте… одним словом, беда. Нахлебался я той зековской северной житухи. Думал, что только при Сталине такие лагеря бывали, ан нет. Сам на своей шкуре опробовал тамошние суровые места. Ну, думаю, в последний раз сижу. Хватит! Время пришло к освобождению. В лагере подружились мы с одним пареньком из местных, из якутов. Звали его в лагере Васькой. Васька да Васька. Как фамилия – никто из зеков никогда не интересовался. Хороший парень. Он мне и порекомендовал после освобождения из колонии не возвращаться на родину, а остаться на севере. Все равно, говорит,