Душа-cоловей - Вероника Аркадьевна Долина

себе архангела просила.

7 сентября

«Это нас не спасли в подлодке…»

Это нас не спасли в подлодке.

Нам в «Норд-Осте» пустили газ.

Это нам не хватило глотки

Покричать, пошагать в тот раз

От Ордынки аж до Полянки

С легким ужасом на лице.

Это нам мерещились танки

На Садовом большом кольце.

Да, мерещились. Или были.

Или плыл над Москвою газ.

А они одного убили,

А работали с каждым из нас.

С виду мы еще молодые.

Не лгуны еще, не льстецы.

Наши дети уже седые,

Тоже – матери и отцы.

Ну какого же черта ветер

Не дает никакой ответ:

Почему наша жизнь не matter.

Вот как не было – так и нет.

8 сентября

«В те далекие восьмидесятые годы…»

В те далекие восьмидесятые годы

Как же жадно хотелось любой свободы.

А она, бывало, на детской коже

И пятно давала, на ожог похоже…

Засыпай скорее, не плачь ночами

Пред моими безжалостными очами.

Скоро будешь спать с молодой женою.

Там и будешь плакать. А не со мною.

Я от слез твоих не могу отмыться.

Уезжай, пожалуй, иди жениться.

Вот смотри туда, через море-реку,

Говорила я человеку,

Вот туда ступай, там счастливым будешь.

А меня, конечно уж, позабудешь.

Он утер лицо, посмотрел направо.

Там стояла я, каждый день отрава.

Он вздохнул еще, поглядел налево.

Там сидела я, нет, не королева.

И уехал он, как я помню, в Питер,

И навеки дурацкие слезы вытер.

И женился там, может, даже дважды,

Избавляясь от постоянной жажды.

Но уж не был похож теперь на барашка.

Да и мне не встречался, дурашка.

В те далекие восьмидесятые годы

Мы еще не знали чужой свободы.

А свою ценили и понимали.

И чуть что – в стихах ее поминали.

Нам самим уже, впрочем, восьмой десяток.

Хорошо б, не позорным был дней остаток.

А ночами я вскакиваю по тревоге

И ощупываю ожоги.

14 сентября

«Не пытайся, знаешь, меня понять…»

Не пытайся, знаешь, меня понять.

Ни о чем не знаю и ни о ком.

Но умею приехать да и обнять –

На последней ступеньке, одним рывком.

Помню, как говорил мне один поэт:

Я щекою слышу твои стихи.

Да еще ведь и голосок поет,

Даже ближе вытянутой руки.

Не старайся внимательнее смотреть.

Я на снимке птичка и перьев ком.

Но я все же и человек на треть,

Хоть почти что не плачущий ни о ком.

Я приеду – уеду – и прилечу.

Можно в общем списке не сосчитать.

Я сама себя постучу по плечу:

Отряхнись. Пора щебетать.

18 сентября

«Попробую так объяснить…»

Попробую так объяснить.

Можно так тосковать,

Что даже себя не казнить

И не горевать

О времени летнем.

И вспомню уже на снегу –

Все было последним

На дальнем на том берегу.

Попробую так объяснить.

Я балда и дитя.

Не искоренить

Нас, таких, и столетье спустя.

Вот дети живучи.

И диву даешься, а жив.

Их мучай и мучай –

Свистят из киношки мотив.

Под нос напевая,

Мурлычат себе на бегу.

Живая, живая.

А вот объяснить не могу.

23 сентября

«Куда девали сообща…»

Куда девали сообща

Мы это пасмурное лето.

Двойная порция борща,

Учетверенная котлета.

Когда клубился внуков рой,

Когда ежи кругом шатались.

Когда вечернею порой

Романы старые читались.

Когда ни ягод, ни грибов

Не предлагали боги леса.

Но пресловутая любовь

Была нам двигатель прогресса.

И распахали целину,

И разогрели ноги-руки,

Рассматривая седину,

В груди подслушивая стуки.

Куда девали сообща

Предощущенье катастрофы,

С двойною порцией борща

Сглотнув беспомощные строфы.

24 сентября

«Сердчишко, тихо, что ты там тук-тук…»

Сердчишко, тихо, что ты там тук-тук.

Все судорожней, грубыми скачками.

Чего ты разохотилось, мой друг.

Ведь я всего нагнулась за очками.

Сердчишко, что ты. Я из стопки книг

Все не найду любимца, фаворита.

В нем ни формата нет, ни колорита.

Едва нашла, и он ко мне приник.

Сердчишко, стой же, я тебя прошу.

Ну хочешь, я спою тебе две строчки.

Две строчки, что для сердца-одиночки

Я в кошельке за пазухой ношу.

25 сентября

«Если б вы знали, как я люблю рифмы…»

Если б вы знали, как я люблю рифмы.

Как много они весят.

От чего они ключ и замок.

Не именем правды. Не именем кривды.

Даже если кого-то они и бесят.

Даже если из-под двери ползет дымок.

Только в рифмах есть и бензин, и спичка.

Мужчина и женщина. Коты против псов.

Перемычка времен и перекличка.

Мутный хор невыразительных голосов.

И только рифма открывает слуховое окошко.

То, что там, наверху, на чердаке, полном осиных гнезд.

Открывает. И сверху луна созревает.

И пасется стадо невидимых миру звезд.