Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

полицейские, в солнцезащитных очках, с малиновыми лампасами на щегольских штанах, и где вдоль этих шпалер струилась в кинозал фестиваля толпа мужчин в черных, белых, багровых смокингах, обмениваясь взорами и улыбками с женщинами в платьях самой последней моды, еще неизвестной миру и впервые показываемой здесь.

Глеб сошел на песок пляжа. Тут все кафе были в ставнях, ничто уже не продавалось и не покупалось за поздним часом. На песке лежали хиппи, мужчины и женщины, прильнув друг к другу или же странно и одиноко глядя в звездную темноту. Глеб прошел еще дальше по берегу и остановился у самой кромки. Мягко поплескивала волна.

— Шабаш! — еще раз сказал он себе. — Как мало близких осталось в живых, как мало тех, с кем можно вспомнить то, что ты помнишь. Ушло мое поколение, — сказал он себе, — такое понятное, близкое, которому назначено было свершить и вытерпеть то, что казалось немыслимо вытерпеть и свершить. Оно свершило и вытерпело. Кончен бал! Почему все так быстро кончается? Почему человек так редко может ощупать плоды своих дел?

Это был смешной, даже глупый вопрос, такой же глупый, как тот, что был обращен утром к пальмам, бассейну и стенам.

Но еще меньше чем пальмы на этот вопрос смог бы ответить песок.

16

Зачем я рассказал здесь о Храповой?

Да потому, что она — это я. Другой фабулы, но того же сюжета.

Так же как и она, я бегал с лекций о гениях в парк и целовался под деревом. Так же как и она, жил в комнате, где был только стол, да кушетка, да полотняная птица, распростертая на стене.

Как и она, я любил многих и разных, восторженно, простодушно, шлепался, клялся никогда не любить и снова пылал, снова грохался, ни разу не возроптав.

Мы прожили тот же век — я испытал все, что она, постиг, что она, и не постиг, что она. Мы видели те же войны и тот же мир.

Оба мы дети нового, все еще малознакомого мироздания, которые ходом жизни своей, удач, катастроф, страстей мельтеша, задыхаясь, сплетаясь, отталкиваясь, устилали подножие его и его великих побед.

Оба мы пожили, побродили, порадовались.

И, как и ей, — мне пора!

Приход луны

Всходила луна. Рыжий сноп света предвещал ее появление. Таинственно и тревожно озарялась земля.

А над землей летел самолет.

Три ряда кресел были заняты командой спортсменок, возвращавшихся в Москву со сбора. Юные лица, смех, щебет — художественная гимнастика, сборная страны.

Катя — ей лет восемнадцать — сладко дремала, когда тоненький голосок стюардессы возвестил:

— Граждане пассажиры! По погодным условиям в Москве наш самолет совершит промежуточную посадку в городе Разлельске. Просим всех пройти в аэропорт, где к вашим услугам будет буфет, газеты, ресторан и…

Голосок еще продолжал что-то вещать, а соседка уже будила Катю:

— Катька, застегивайся. Разлельск!

— Как — Разлельск? — спросонья откликнулась та. — При чем тут Разлельск?

— Посадка!

— Где?

— В твоем Разлельске.

— Да ну? — И только теперь осмыслив, в чем дело, Катя стала быстро застегивать ремень.

…Летел самолет. Над землей медленно, огненно, рыжим, громадным диском всходила луна.

…На лавке сидел старик и смотрел на приход луны. Рядом в песочке копалась его полуторагодовалая внучка. Она тоже замерла и подняла удивленные глазки.

— Дай! — громко сказала она и протянула ручонки.

…Глядел на лунный приход и некий молодой человек. Он сидел на опушке леса. Исписанный нотными знаками лист лежал возле него на пеньке. И не только лунный диск видел он, но и знакомый нам самолет, готовившийся к посадке.

…Ту же багровую луну, тяжко карабкавшуюся вверх, наблюдала и школьница Саня, стоявшая у раскрытого окна в пустом школьном коридоре.

— Санька, очнись, — сказал ей, подойдя, одноклассник Сергеев. — Хватит выть на луну, назад к стенгазете! — провозгласил он, кивнув на большой лист ватмана, расстеленный на полу.

…В самолете Катя оторвала взгляд от луны.

— Слушай, — сказала товарка. — А я бы на твоем месте выползла здесь, в Разлельске. Прошвырнулась бы в школу, покрасовалась. Все-таки на три четверти знаменитость.

— Разве только к тетке зайти? — Катя была в нерешительности.

— А что! — подружка зашнуровывала походную спортивную сумку. — Сыпь к Егору, скажи про тетку, так, мол, и так, позвольте на сутки. Он добряга!

Самолет коснулся колесами земли.

…Старик нес на плечах внучку. Промчался автобус с пассажирами. В окошке мелькнула Катя. Луна побледнела, пообыкновенела и стояла уже высоко.

В дверь восьмого класса «Б» вошла директор Ираида Сергеевна. Класс встал.

— «Круглый стол?» — спросила Ираида Сергеевна у школьницы Сани, которую мы уже видели у окна в озарении восходящей луны. Саня сидела за столиком преподавателя.

— Да, — ответила Саня.

— Тема диспута? — спросила Ираида.

— «Кем я хочу стать».

— Продолжайте. А ты, Маношина, после прений зайдешь ко мне.

Саня кивнула. Ираида вышла.

— Так кем же ты хочешь быть? — не без иронии осведомилась Саня у веснушчатой неуклюжей школьницы.

— Никем, — ответила та. (Будем звать ее по фамилии: Костричкина.)

Все засмеялись.

— То есть, как — никем? Как же ты будешь жить? — спросила Саня.

— Выйду замуж, — сказала Костричкина.

Новый взрыв смеха.

— А кто тебя будет кормить?

— Муж.

— Да кто тебя возьмет замуж, рыжую? — выкрикнул кто-то под общий хохот.

— Да еще кормить! — подхватил другой.

— Не беспокойтесь, возьмут! — нахально парировала Костричкина.

— Тихо! — властно прервала Саня. — Здесь дело не в том, возьмут или нет Костричкину, а в принципе. В жизненной установке. Советская женщина прекрасна прежде всего своим общественным лицом. И не надо, Костричкина, засорять этот светлый образ мещанской трухой и кухонными интересами. Все! Диспут окончен!

— Домой! — зычно воззвал с задней парты мальчишеский голос. — По домам, ребята!

В кабинете директора школы Ираиды Сергеевны все было строго, серьезно, как полагается. Скромные шторы, бесстрастные портреты великих людей на стенах. И все же это был кабинет женщины. Возможно, такое ощущение рождалось от мимозы в вазочке или от небольшого портфеля, небрежно брошенного на диванчик, а может, от самой этой серьезности, чуть-чуть форсированной, втайне игривой.

Саня стеснительно села, мгновенно преобразившись из личности поучающей в личность почтительно слушающую.

— Дело такое, — начала Ираида. — В город приехала Прохорова. Художественная гимнастка. Та, что училась у нас, пока ее не забрали в Москву.

— Та самая Прохорова? — изумилась Саня.

— Только без ахов! Та самая. На два дня, перед отъездом на чемпионат. Надо устроить встречу со школьниками. Не очень пышно, но все же тепло. Ты скажешь приветствие.

— Я?

— Ты. Единственная из старшеклассников, кто владеет речью и политически созрел. Набросай, я просмотрю.

— А