Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Все как тогда, когда встречали знатного комбайнера.

— И оркестр?

Ираида подумала.

— Ладно, пусть будет оркестр.

Гром школьного оркестра — тут и трубы и мандолины. И много барабанов. На сцене — Ираида Сергеевна, педагоги, Саня в школьной форме, белом переднике. Тут и виновница этого торжества Катя Прохорова — в джинсах, без следов косметики на лице, обычная и простая и этим отличающаяся, скажем, от директора Ираиды, у которой строго подчеркнуты глаза и сдержанно подвиты волосы. Отгремели барабаны, и вот уже кроха второклашка читает тонюсеньким голоском Пушкина: «Вновь я посетил тот уголок земли…» Сбивается, начинает сызнова, снова сбивается. Живой, буйный школьный смех. Катя Прохорова подхватывает девчушку, легко поднимает ее и целует. Рукоплескания.

Потом Саня читала приветственную речь. Она приветствовала Катю, художественную гимнастку, которая тоже училась когда-то в этих стенах, тоже гуляла на переменках по коридорам и которую школа, обучив и сообщив первый импульс, направила в руки спортивных организаций, которые проявили к ней интерес.

— И что же? — закончила Саня. — Талант созрел! Катя Прохорова трудом и настойчивостью, присущей всем нашим спортсменкам, добилась успехов, не раз становилась первой…

— Всегда — второй! — смеясь, поправила Катя под бурные аплодисменты.

— Но будете первой! — сказала Саня, оторвавшись от листка. — На славу советского спорта, на радость вашим друзьям!

— А вы узнаете меня?

Этот вопрос задала Катя Прохорова некоему гражданину лет двадцати пяти, сидевшему недалеко от нее за столом в учительской, где был устроен скромный прием по случаю пребывания бывшей воспитанницы в стенах любимой школы. Столы были сдвинуты, кипел электрический самовар, пили чай, заедая бубликами. Мы уже видели этого гражданина при восходе луны, на опушке леса. Назовем его — Петр.

— Я? Вас? — смешался от неожиданности гражданин, да так, что положил откусанный бублик обратно в вазочку. — А разве мы с вами знакомы?

— Еще бы! — сказала Катя. — Вы были старшим вожатым в пионерлагере? Лет шесть назад?

— Был, — пробормотал Петр и снова в смущении схватил откусанный бублик. — А вы кем там были?

— Кем? Пионеркой! — сказала Катя. — Я в вас тогда была влюблена. И страшно хотелось с вами поцеловаться.

— Ладно, довольно о прошлом, — торопливо вмешалась Ираида. — Расскажи-ка нам лучше про культурную жизнь Москвы. Что ставят в Художественном?

И тут же посыпались вопросы:

— Как Колосихина? Вы с ней подруги?

— Не очень горячие, — бросила Катя и снова весело адресовалась к былому вожатому: — А помните, как мы вам письма писали?

— Помню, — сказал, оттаивая, Петр. — И, честное слово, кажется, помню вас. Такая худенькая, невзрачная. Сколько вам тогда было лет?

— Двенадцать. Это было мое последнее лето в Разлельске. И вы казались мне витязем.

— А это верно, что Большой театр ставит «Хованщину»? — прервала директор Ираида этот чрезмерно личный, не коллективный разговор.

…После чая с бубликами они возвращались вдвоем — Петр и Катя. День шел к концу, улицы были полны всем, что переполняет их в раннюю весеннюю пору, когда солнце не торопясь гребет вниз, потихоньку теряя силы. Так и следует снимать все это — без подготовки, нечаянно схваченными штрихами, именно то, что случайно приметил глаз. Порой это любопытно, временами грустно, нередко смешно.

Петр что-то говорил, Катя с живым интересом слушала, временами осторожно и не без удивления поглядывая на него.

Он действительно смутно вспомнил ее. Такая легонькая, невесомая, и все дарила ему цветы. Он учился тогда в Москве, в консерватории, и приехал в Разлельск на каникулы к отцу. А чтобы не сидеть без дела и подработать, определился старшим вожатым в пионерлагерь. И был еще там за тапера. И писал свои первые вещи для фортепьяно. И отсылал их в издательство. И всегда получал отказ.

Катя спросила:

— А сейчас вы учите музыке в школе?

— Не в одной, — отозвался Петр. — Еще в двух. И в музыкальном училище. Работаю в клубах. Написал балет.

— Балет? — удивилась Катя.

— Да. Послал в Москву.

— И что?

— С часа на час жду ответа.

— А если отказ?

— Повешусь! — ответил Петр. И не вдруг можно было понять, что он шутит. — Балет необыкновенный. С хором.

— Почему — с хором?

— Надо!.. Может, читали Данте?

Катя помедлила.

— В учебниках нету…

— Вот именно — «нету»! — передразнил он. — Как можно жить без Данте? Кошмар!

— Но я о нем знаю, — сказала Катя, задетая за живое. — К нему Чайковский музыку написал. Наш тренер Егор Егорович влюблен в этот диск.

— В Чайковского? — пожал плечами Петр. — Конечно, он неплохой музыкант. Но слишком слезлив. Музыка с вазелином. «Любви все возрасты покорны», — пропел он. — Мармелад!

Так они дошли до подъезда многоквартирного дома.

— Ну, вот, тут живет моя тетка, — сказала Катя. — Очень рада была с вами повидаться. Завтра улетаю в Москву.

— Уже? — огорчился Петр.

— Уже, — подтвердила она и протянула руку. — Прощайте.

— Прощайте. А мы так хорошо с вами говорили!.. Знаете что?.. — нерешительно вымолвил он. — Давайте еще походим. — Он просительно и застенчиво глядел ка нее.

— Пойдем, — ответила Катя. — Только куда?

— А так, никуда, — сказал Петр.

— У нас ведь как? — спросил Мефодий Иванович, отец Сани. — У нас все прощается, если любовь. Объяви, что влюбился, и хоть на затылке ходи.

Был тот же час, те же сумерки. За обедом дома сидели отец Сани, Мефодий Иванович, его жена Валентина Кондратьевна, и сама Саня.

— Это какое-то бедствие! — говорил Мефодий Иванович, поглощая салат. — Врубишь телек, хочешь что-нибудь путное посмотреть. Нет, любовь! В кино — любовь. В театрах — любовь. Пошлость, дешевка, высосано из пальца! Столько вокруг удивительного, неповторимого, совершаются чудеса, а у них одно на уме — луна и любовь!

— Однако, Мефодий Иванович, — заметила Валентина Кондратьевна. Она ела, проглядывая служебные бумаги, — этак тоже нельзя. Чувства есть чувства.

— Конечно. Но в меру! — откликнулся муж. — Все помешались на любви. Это доходит до невозможного. Уже не поймешь, где базис, а где надстройка… Работает у меня в управлении старший экономист. Так он вчера, представьте, едва не повесился от любви. Заперся в ванной, никого не пускает. Стучат — тишина.

— И что? — заинтересовалась Саня.

— Ешь и не слушай! — скомандовал отец. — Псих! — сказал он про экономиста. — План горит, важнейшие совещания, а он в ванной сидит. И это советское время, двадцатый век!.. Простят! Пожурят и простят! Валя, я ведь ухаживал за тобой?

— Ну.

— Любил?

— Ну.

— Но в ванную не запирался?

— Ну.

— И чем это кончилось? — полюбопытствовала Саня.

— С кем?

— С экономистом.

— Ничем, — ответил отец. — Проголодался и вышел.

— Значит, можно все-таки разобрать, где базис, а где надстройка, — отметила Валентина Кондратьевна, делая пометки в