Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Уже порядком стемнело. Катя и Петр сидели на бульваре. Все было как всегда — шум улицы, лязг трамвайных колес, мелькание прохожих всех возрастов. Брюки и юбки, ноги, побегавшие по белому свету, и ноги, только-только вступающие в жизнь. Пары влюбленные и пары поссорившиеся.

Петр что-то горячо говорил. Катя молчала и слушала.

Честно сказать, он совершенно не знал, можно ли говорить с ней о чем-нибудь настоящем. Все эти гимнастки — художественные и обыкновенные, — танцорки, эстрадницы всегда казались ему мелкой и прыткой дробью. Но эта была другой: она слушала. Обычно все говорили, никто не слушал его. Она слушала и не отрывала от него удивленных глаз. Какие глаза! Простые и уже не простые, доверчивые и недоверчивые, наивные и уже много повидавшие и расценившие то, что довелось повидать. Порой она становилась красивой, но чаще была некрасивой. По-юношески угловатой, но уже с притертыми углами.

— Понимаете, — говорил Петр. — Я написал балет о Беатриче, о той, которую воспел Данте. Жила ли она в действительности? Не знаю, да, кажется, и никто не знает. Возможно, Данте ее придумал, он ведь любил придумывать. И вообще — есть ли в действительности любовь или ее каждый раз придумывает человек — вот о чем мой балет.

— Удивительно! — с искренним восхищением проговорила Катя. — Но как это будет на сцене?

— Сперва Данте встречает свою Беатриче на празднике Весны, на девятом году своей жизни. Потом он ее снова увидит, когда ему будет восемнадцать. Умирает отец Беатриче, а потом и она сама. Для Данте это конец света. Он на грани жизни и смерти и оказывается у врат Ада. Три зверя встают на его пути…

— Простите, тетенька, вы художественная гимнастка? — прозвучал возле них мальчишеский голос. То был школьник лет десяти.

— Возможно, — ответила Катя.

— Черкните! — Он протянул листок.

— Что?

— Что-нибудь легкое, — посоветовал паренек. — «На память Диме». А тут: «Твоя Колосихина».

— Но я же не Колосихина, — рассердилась Катя.

— Нет? — удивился Дима. — Кто же вы?

— Я — другая.

Паренек задумался на мгновение. Потом сказал:

— Промазал! Все равно подпишитесь. Авось сгодится когда-нибудь на обмен.

Ушел.

— Ну? — жадно спросила Катя у Петра.

— Что?

— Три зверя встают на его пути…

— А!.. Но любящая душа Беатриче спасает его, дает ему провожатого, который ведет его сквозь Чистилище к самой вершине горы, где опять встречает его Беатриче. Впрочем, — добавил Петр, — все это мало похоже на балет. Это, скорее, мольба.

— О чем?

— О вечной любви, которая бы не умирала в Чистилище.

— А она всегда умирает?

— Так говорят…

…Они поднялись на холм. Внизу мигал огнями город.

Он остановился у амбарного строения, стоявшего на краю оврага. Поискал ключ в потайном месте между дровами. Открыл тяжелый засов, включил свет. Что-то вспорхнуло, и Катя невольно прижалась к Петру.

— Это летучая мышь, — объяснил Петр. — Извините, забыл предупредить. Вот моя мастерская.

Здесь были кипы нот, на стене, рядом с тележным колесом, висела гравюра, изображающая Данте, среди пучков трав виднелись схемы гео- и гелиоцентрических миров. Он снял скрипку. Она была необычной формы.

— Эту скрипку построил я, — сказал он.

— Вы?

— Да. И сам изготовил лак для ее покрытия.

Он заиграл. В старом сарае зазвучала грозно-торжественная мелодия. Опять вылетел нетопырь, но Катя уже не встревожилась.

— А где этот ваш балет сейчас? — спросила она.

— В Москве, завтра будет ответ. Мой друг известит — он на пульсе.

— Вы знаете, — вымолвила она, помолчав, — никогда не встречала такого, как вы.

— Какого?

— Не знаю. Такого. Ни разу!

Утренняя заря настигла их на высокой площадке над городом. Медленно прибывал рассвет, рванул ветер. Разлельск словно бы растворился там внизу, в котловине. Остались лишь смутные очертания, и Катя с Петром проплывали в тумане, сидя на скамье под двумя фонарями.

Впрочем, туман постепенно слабел. Где-то, казалось на самой границе города, вдруг вспыхнул желтенький огонек и заспорил с рассветом. Засветился другой, поближе. Говорит Петр. Слушает Катя. Но мы не слышим его.

Она его слушала. Всю жизнь он мечтал о том, чтобы кто-нибудь задержался на час и выслушал то, что бурлило в нем: его оценки, идеи, намерения. Напрасно! Все мчалось, огибая его, все проносилось мимо. Она слушала и, кажется, даже слышала, хотя ни разу не подняла головы. И он выложил все: и то, что навязло в зубах у всех, и то, что кипело до времени только в его душе. Он говорил о живучести упрямства в искусстве, о том, что следует выжечь всю эту музыкальную жвачку, которую радио и ТВ вбивают нам в уши. Нужны неведомые звучания, говорил он, слияние электрических инструментов с симфонической группой. Старое в музыке отжило, классика дала дуба, сколько бы ни кричали о ее бессмертии…

— Плавка идет! — сказала вдруг Катя.

И точно горизонт вспыхнул, погас, снова вспыхнул и стал заливать небо огнем. Все сделалось зыбким и ненадежным, вздрогнули здания, заметались тени. Потом, столь же внезапно, но медленнее, все вдруг стало загасать.

— Потрясающе! — проговорила Катя.

— Гуляете? — спросил кто-то за их спинами.

То был человек средних лет, несколько странноватый, какой-то зябкий, невыспавшийся.

— Гуляем, — откликнулся резко Петр.

— А чего сердишься, — удивился прохожий. — Я без грубостей. Сам-то ты кто? — добродушно спросил он.

— Музыкант.

— Играешь?

— Ну.

— На пианино, что ль?

— Музыку сочиняю.

— Из головы?

— Из головы.

— Вот не пойму, как это можно — из головы, — искренне удивился прохожий. — И много платят?

— Самую ерунду.

— Тогда зачем сочиняешь?

— Очень хочется, дяденька, — сказал Петр. — Иди-ка своей дорогой!

Прохожий ушел. Стало совсем светло. Из городской котловины долетел легкий шум, преддверие дневного грохота.

— Вам не холодно? — спросил с заботой и нежностью Петр и сделал попытку стянуть с себя пиджак.

— Нет, — откликнулась Катя. — Пора домой. Уже утро.

…Катя взяла в условленном месте ключ от квартиры тетки. Вошла. Из окна был виден круг взошедшего солнца. Катя прошла на балкон, расположенный напротив. Там, бледная, стояла луна. «Солнце в Овне, весенняя полная луна в Весах» — так сказал Данте.

Внизу под балконом, в раннем утреннем скверике, шелестели листья, слабо струился фонтан. Тихо и медленно, как дремота, расходился туман. И Кате вдруг показалось, что вдалеке, сотканная из солнечных бликов и радужных брызг, скользнула Беатриче в сопровождении двух дам защиты. Затем в шелестящих деревьях и солнечной пестроте возник юноша в средневековом плаще, и Беатриче стремительно протянула к нему руки…

Назавтра в полдень Саня позвонила в дверь квартиры, где у тетки остановилась Катя. В руках у Сани был букет цветов.

— Добрый день, — Саня протянула Кате букет. — Я от школы. Меня прислали вас проводить.

— Спасибо, —