Шестеро против Шекспира. Печальные комедии современности - Елизавета Д. Комарова

Юра… Юрий Германович… Он вообще веселый такой… Раньше он все время шутил. Например, пока летели в Лос-Анджелес, он то и дело вызывал стюардессу, спрашивал, далеко ли еще, а когда все уснули, он опять нажал на кнопочку, стюардесса подошла, и он спросил: «Мы вам еще не надоели?»

А торт он режет с циркулем в руках, чтобы всем поровну досталось. Чтобы по справедливости. Он очень справедливый. Он был вторым человеком в банке «Россия, апгрейд!». А стал первым – больше не шутит. (Без паузы.) Хотите, будем писать друг другу письма? Только не электронные, а настоящие, на листочках?

Абориген. Только чернильной ручкой, чернилами, да?

Маша. Да. Послушайте. А приезжайте в Москву! Берите свою сестру и приезжайте ко мне.

Абориген. У вас же там муж, который больше не шутит.

Маша. У меня есть своя квартира, от бабушки осталась, на окраине, но рядом метро. Я вам передам ключи, поживете, сходите с сестрой туда-сюда…

Абориген. Спасибо.

Маша. Чудесный день сегодня. Тащиться в город Крышкин, чтобы печатать какие-то старые фотографии – это так немодно. Мне очень хотелось сделать что-нибудь немодное. Только не говорите никому, хорошо? А то у меня и так уже две желтых карточки…

Абориген не понимает.

За поведение, недостойное москвича. Если там одет не так, или выражение лица грустное, не радуешься успехам наших спортивных команд, или говоришь невпопад… Или вот так едешь черт-те куда с ерундой со всякой… Или если детей маловато, за этим тоже сейчас в Москве очень следят…

Абориген. Маша, скажите. Только честно. Мы для вас инопланетяне? Те, кто в провинции живет? Для вас, москвичей? Мы инопланетяне?

Маша. Почему? (Горячо, субеждением.) Вы такие же люди, как мы… Приезжайте! Москва – город, где приезжие ежесекундно добиваются успеха!

Абориген. Если, конечно, им удается туда пробраться…

Она уезжает.

Но они в самом деле начинают писать другу другу письма – те, что от руки на листочках. И каждый ждет письма и радуется новому письму, и так все лето…

Дома у Заявителя – бабушка, мать и сестра. Они все примерно одного возраста, до тридцати лет. Всюду в квартире банки и крышки. Грибы, огурцы и лесная малина. Бабушка самая молодая и жилистая.

Бабка. Полгода заготавливаем, полгода потребляем. Что потопаешь, то и полопаешь. Запасливый лучше богатого. Все свое, экологическое, без ГМО!

Сестра (просит участия Заявителя). Скажи ей, скажи, я с девчонкой Ивановых сидела, пока они на свадьбе, они мне денег дали, а эта отобрала…

Бабка. Зачем тебе деньги, дурында, на всем готовом, на бабкиных харчах…

Сестра. Хочу тушь глазную, как у Юльки чтобы…

Бабка. Сравнила! У Юльки муж крепко на ногах стоит, одних алиментов пять тыщ платит. Выйдешь замуж за Штыря, будешь себе ваксу на рожу покупать…

Абориген. Бабушка! Чтобы я этого даже не слышал – что Лида выйдет замуж за Штыря.

Бабка. Ох-ох-ох, мы какие… А этот, Владик, твой одноклассник, что лягушек надувал, большим человеком стал: пузо – во, бородища лопатой, поп в Сорока Мучениках. Хлебное место! Родись, крестись, женись, помирай – за все попу деньги подавай. Привет тебе передавал, телефон оставил. Звоните, говорит, если что. Отпеть там кого чин по чину. Все люди как люди, один ты… Женись! Холостой – полчеловека, вот как в народе говорят. А бобыли теперь все под прицелом – не педофил ли, так и до беды недалеко.

Абориген пытается что-то есть. Ему противно и невкусно.

Абориген. Бабушка! Что это я ем, такое невкусное?

Бабка. Ты давай не распетюкивай. Порог поскребла да пирог испекла. Русское брюхо и долото переварит. Лучше в нас, чем в таз.

Выдумал – фотограф он! Теперь каждый сам себе фотограф, вон, все на цифре. Ты бы лучше делом занялся. У всех дети как дети. Чесалкиных младший – золото, а не пацан. Бизнес наладил – котят топит по вызову. К нему запись на неделю вперед. Наладил бы бизнес какой. Сейчас молодежи во всем инновация открыта. А то – фотограф, выставка, в Москву, в Москву… Сиди дома, Ерёма… Кисни, опара, на родном квасу! У нас вон одна тоже все музыкантшей себя считала (кивает на мать Заявителя), съездила в Москву, вернулась с пузом на материну шею…

Мать Заявителя молча закатывает банки. Она бессловесна. Видно, что все произносимое бабкой – мученье для нее, но она абсолютно сломлена.

(Матери.) Что сидишь, кулема? Узнала бы, когда психдиспансер на прогулку поведут, пошла бы и познакомилась с кем… Люда! Вернись на землю, что глазами хлопаешь? Давай мой руки – и в собес. Вроде компенсации начали выдавать, сосулевые… Весной вот такая сосуля на балкон упала, все заготовки подавила… Полгода заготавливаем, полгода потребляем… Нам и без всякой Москвы нормально! Пенсия есть, получка есть, огород есть, лес есть – и нормально. Дома и солома съедома. Порог поскребла да пирог испекла. Вот Лидка выйдет за Штыря, еще лучше жить будем…

Монолог Штыря, крепкого парня с широкой улыбкой, не покидающей его загорелое от работы в огороде лицо.

(Хочет рассказать что-то интересное, важное.) Короче, это… Мы такие, типа, ваще… Мне по приколу, а че?.. Этот тоже, ну, угорает, короче, а я, такой, типа – опа… И ржач стоит… Значит, ну, короче, мы такие, прикинь, да?.. А они такие, типа… Короче, приходим… Там – ваще, блин, я прикололся… Ну и это, короче, типа…

То есть видно, что парень-то он неплохой, невредный, но замуж за него выходить и детишек рожать ни в коем случае не надо. Этот «монолог Штыря» может продолжаться сколько угодно долго, пока его зрители не «захлопают». В ответ на «захлопывание» Штырь возмущается не на шутку.

Ага, а сам поди попробуй без матюков, нах… Умный, нах, нашелся… Поди че расскажи без матюков, я на тя посмотрю, нах…

А за каждый матюк Николай Угодник от человека на три года отрекается, у нас поп в диспансере выступал, так и сказал – за каждое слово на три года… Ты возьми, нах, калькулятор… Кирдык, нах, нам всем на тыщу лет вперед… (Возмущенный, Штырь исчезает.)

Бабка подсаживается к Аборигену, говорит дружелюбно, почти просительно.

Бабка. Я Штыревой мамке велосипед твой старый подарила, а то что за почтальонка без велосипеда. Не мы ведь одни до Штыря с его пенсией охотники, там и