Стоики и другие пьесы - Дмитрий Алексеевич Данилов

Какая-то аналогия есть, да. Но я допускаю, что могу что-нибудь написать для детей. Потому что у меня есть очень важное качество, необходимое детскому писателю, – я детей не люблю.

Как Михалков старший, написавший «Дядю Степу»?

Ну, и Хармс ненавидел детей. А он лучший детский писатель в русской литературе. Просто лучший. У меня есть некая дистанция с детским миром, и поэтому я вполне допускаю, что напишу о детях. Интересна тема таких детей-«чудовищ». Как этот Шелдон. С таким ребенком жить – это ужас. Но тоже интересно. Так что, вполне возможно, детская тема у меня появится. Хотя, знаешь, дети меня любят.

Дети тебя любят. И ученики тебя – любят. И уже есть мастерская драматургии. А нет желания – создать свою школу? Чтобы писатели дальше развивали твой стиль?

Я даже избегаю слово «ученики». «Там ваша ученица получила премию». Я говорю: «Нет, у меня нет никаких учеников, она просто занималась на моем курсе». У меня нет учительских амбиций. Это очень сложные и, я бы сказал, тяжелые отношения. «Ученик учителя» – это зависимость, это подчинение. Мне не нужно никакой зависимости, никакой власти, не дай бог. Если могу чем-то полезным поделиться – поделюсь. Захотите использовать – используйте. Захотите – делайте все наоборот. Вот ты училась и стала известным, признанным писателем, или Наталья Илишкина. Ну какие вы мне ученицы? Мои коллеги, взрослые, состоявшиеся люди, которые, может быть, что-то на моих курсах полезное для себя нашли.

Но, наверное, мне было бы приятно, если бы какой-то автор что-то у меня почерпнул. Добился бы успеха, и в этом успехе я бы увидел какие-то нотки моего. Это было бы здорово.

А нотки – это как? Можешь пояснить?

Такой хрестоматийный пример – группа Joy Division. Легенда пост-панка. Одна из любимых моих групп. Как-то у них был концерт, где-то в Манчестере – они из Манчестера, – и на него пришло пятнадцать человек. И все пятнадцать человек поименно известны. Каждый из них потом основал значимую группу в музыке. Каждый! Вот это успех!

Еще один пример – тоже очень для меня яркий. Я как-то много-много лет назад услышал новость, что в Нью-Йорке проходит кинофестиваль. Но без победителей и жюри, а просто показ. Фестиваль назывался «Любимые фильмы Сьюзен Зонтаг». Комментарии излишни.

Или, скажем, как на всех повлияла наша тройка: Толстой, Достоевский, Чехов? Влияние – это самый большой успех.

Влияние, про которое ты говоришь, его лишь спустя много лет можно оценить. Условно, мы можем не дожить до того, что на кого-то повлияли, а через двести лет скажут: «Ах, вот повлияли». Хотя Достоевский, наверное, дожил, и Толстой…

Толстой дожил по максимуму. И Достоевский, наверное, да. Чехов, может быть, нет.

Чехов не успел. Проживи он еще лет пятнадцать… Хотя там уже… лучше не надо.

Часто вся слава посмертная. Знаешь, у меня был такой случай смешной. Это был тринадцатый год. В Москве раньше было представительство Франкфуртской книжной ярмарки. Они устроили поездку для группы русских писателей по Германии с целью просто познакомить нас с ее книжной индустрией. Мы ездили, значит, где-то неделю ездили. Франкфурт, Берлин, Мюнхен и, будешь смеяться, Баден-Баден. Нас там водили по издательствам, устраивали встречи, и не было цели, чтобы нас пристроить в эти издательства. А просто познакомиться. И вот привезли нас в какое-то издательство, вызвали редактора. По всему его виду было понятно, что он очень не хочет с нами общаться. Такой мрачный тип, но как бы немецкая дисциплина, он нам, как договорились, оттарабанил все, что нужно. И мы сидим такие, немножко прониклись состоянием этого дядьки. А одна писательница так радостно говорит: «А я хотела спросить, а как современному русскому детскому писателю добиться успеха на немецком рынке?» Редактор еще больше помрачнел: «Знаете, механизмы успеха бывают очень разные. Например, мы сейчас издаем одного венгерского писателя». И назвал. Фамилия ничего нам не сказала. «Уже издали несколько книг. Сейчас готовим очередной тираж. Вообще огромный успех, хорошо расходится, отличная пресса. В общем, все хорошо… Правда, успех пришел к нему через десять лет после смерти».

Не знаю, как у наших детских писателей, а у янг-эдалт бывают миллионные тиражи.

Ну, и что нам с этим делать? Как сказал товарищ Сталин: завидовать будем.

Янг-эдалт – это жанровая литература. Научился автор что-то такое востребованное делать, конечно, он может и заработать. Например, хорошие, качественные детективы, крепкие – у них и тиражи соответствующие.

Крепкий детектив написать – сложная штука или она сложная в первый раз?

Сложность – это не показатель серьезности. Что сложнее: сделать изысканную лаковую шкатулку с палехской росписью, тончайшей, знаешь, эти несущиеся кони, будто ресничками написаны. Или «Черный квадрат»? Сложнее – шкатулку. А важнее?

А важнее – «Квадрат». То есть хочешь сказать, что в нежанровой серьезной литературе есть уникальность черного квадрата?

Хорошая, нежанровая литература – это всегда шаг вперед, открытие, новое что-то. О, такого не было. О! Так никто не писал. А жанры – это ожидаемое. Знаешь, однажды я вывел формулу. Это, правда, был разговор о современной поэзии. Мой собеседник говорил, что поэзия – это дело очень узкого круга: буквально сколько поэтов современных, столько и читателей. А с другой стороны – сетевая поэзия, популярная. Эмоциональный механизм популярной поэзии следующий. Человек слушает или читает и думает: «О, я тоже это чувствовал, со мной тоже это было». А когда человек читает настоящую поэзию, серьезную – эмоция такая: «Я никогда об этом не думал и такого не чувствовал». Это принципиальная разница. Настоящее искусство работает на открытие грани, за которую ты не ходил. От популярного искусства уютное ощущение вспоминания знакомого. Ты просто вместе с автором повспоминал о расставании, о радости любви, о том же «беззаботном детстве». А тут ты никогда не думал, не знал, и вдруг – «Квадрат»! Невиданное. Вот это на самом деле важно. Я на курсах еще говорил…

Про фильм «Груз 200»?

Да. Ты видишь такое, о чем даже помыслить не мог. То, что в тебя вошло, оно теперь колом стоит. И ты не знаешь, что делать. Так работают тексты Платонова, Кафки. «Превращение»: ты с этим насекомым вдруг рядом ходишь. А в популярном искусстве: «Ой, эх, да, расставание». И уютно заснул со счастливой улыбкой. Но от этого нет никакого роста души. Ты никуда не продвинулся в