Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

и отчаянно ворвемся прямо к главному врачу») — прецедентная речь, информационный мусор, шум, преобразованный острословами: там, где был пафос, теперь ирония, там, где жгло духовное горение, — грубый материализм. Народ — большой пересмешник, пародист, «сниматель» пафоса; речь перемалывает все устаревшее и велеречивое в житейское и саркастичное, например в пьесе «Канотье»:

Виктор. Катенька, это символ. Тебе не понять. Символ чистоты, доброты, красоты…

Катя. Мудаты.

И тут главное отличие Коляды от Петрушевской. Если у нее язык оказывается социальной маской, маркером травмированного сознания, люмпенизации интеллигенции, то у Коляды это форма спасения человека: русский человек речью лечится. Рецепт у Коляды один: чтобы понять себя и преодолеть накопившееся раздражение, обиду, боль — нужно выговориться. Может, даже поругаться. Сбросить груз слов, налипших на языке. У Коляды в первом акте смеются вволю, во втором — горько плачут, потом успокаиваются. Первый акт — «пьянка», второй акт — «похмелье». И этот цикл раздражения и сбрасывания раздражения, выраженный в проговаривании и выбалтывании, имеет сугубо лечебный эффект.

В пьесе «Уйди-уйди» (1998) ярче всего раскрывается одно существенное свойство героев Николая Коляды — преизбыточное фантазирование, вынужденная карнавализация действительности. Во время визита брачного афериста в одну семью старого ловеласа быстро разоблачают, но это событие заставляет всех героев снять маски: все они в одинаковом положении, все грубо замазывают, драпируют свои недостатки и представляют себя в выгодном, но фальшивом свете. Причем сами готовы поверить в собственную фантазию: греза оплотнела, стала реальностью, фантазирование приобрело патологический характер. Герой Коляды мимикричен: драматург успевает зафиксировать его и в состоянии эйфории, в блестках пышного карнавала, в мишуре — и в положении ниц, сбросив с героя яркое оперение, камуфляж, заставив его быть «тише воды, ниже травы», сравняться с землей, где все «черненькие, одинаковые». Жизнь, по Коляде, всегда напомнит, что все люди сделаны из одинакового теста, все равны в погоне за счастьем и в сражении со смертью. Может быть, таких — разоблаченных, «сереньких» — людей любить уже невозможно, но жалости, милосердия они уж точно достойны. Коляда — очень русский драматург, очень жалостливый.

Нам, в отличие от Европы, не досталось классического Ренессанса с его могучей карнавальной культурой. Таков русский современный карнавал: он нужен нам не для слома иерархии, не для пародирования и высмеивания социальных условностей, не для превращений первых в последних, а чтобы прикрыть несчастие свое, неустроенность, нищету, уродство. Театрализация действительности у Коляды имеет не эстетические, а социальные корни: если жизни нет, то пусть хотя бы будет сладостная сказка об этой жизни. И в какой-то части Коляда — убаюкивающий сказочник, раздуватель радужных миров. Мистицизм Николая Коляды чаще всего является в ремарках, где оживает неорганическая природа, проявляющая сострадание к мучающемуся человеку. Его мир принципиально провинциален; мир глубинки, где человек выживает — не живет; где красота, мир, покой, гармония никак не заводятся. Это часто и очень беспокойные пьесы — здесь люди сражаются друг с другом за свой уголок жизни, пытаясь урвать кусочек несбыточного счастья или хотя бы помечтать о несбыточном.

Провинция. Театр. Смерть. Это главные темы Николая Коляды. Можно поставить между ними знак равенства, а можно и знак неравенства — это уже вопрос режиссерской интерпретации. Ключ к эстетике Коляды — его же постановка «Ромео и Джульетты» в Екатеринбургском театре драмы, сделанная перед самым созданием «Коляда-театра». Веронские любовники жили в загаженном уральском фабричном городке нищих и бесперспективных 1990-х; самое красивое место там — кладбище с дивным и диким ритуалом оставлять на могильных плитах пестрые конфетки, блестки, фольгу. Чтобы «птички поели». Нищие дети-«веронцы» объедались конфетами с кладбища и наслаждались коллекционированием «цветастых» фантиков. Ромео и Джульетта из Верхней Салды у Коляды были обречены на умирание, на гибель, и все в этом мире напоминало им о том, что они должны уйти из жизни: таким прекрасным людям тут не место. Смерть манила их конфетами. Их мир — мир запретной карамельной сладости — моментально становился могильной плитой. И когда на смертном одре Ромео и Джульетту осыпали дождем из конфет и конфетных оберток, зритель понимал глубину образа: этот конфетный рай, эта патока, эта кладбищенская сладость были единственной радостью в жизни затравленных всем светом юных любовников, противопоставивших войне свою беспомощную, нелепую, нежизнеспособную любовь. Этим неказистым деткам не хватало конфет, как им и не «наесться» любовью досыта. Конфетный рай для недолюбивших. Это был трогательный, щемящий спектакль о том, как мало человеку дано испытать счастья на земле. Счастья-то — с леденец.

Конфета как символ беззаботной радости, доступной только молодым, и одновременно как напоминание о смерти, прощальная сладость на могиле, — это еще и весть о деревенской культуре, откуда Коляда родом, и этого он не забывает. Фотографические портреты оборачивали в крашеную вату и блестки, в звездочки, вот точно такие же — конфетные. Такова была доступная форма красоты в культе поминовения предков. Метафора райских кущей, облаков — для близких усопших. Конфеты, фантики, фольга — атрибут погребальной культуры в языческо-православной России, атрибут памяти, дары Харону.

Актерство, театр для Коляды — метафора жизни вообще. Актер красив, изящен, но залезешь в душу — там мрак и беспросветность, слезы из-под комедийной маски. И чем беспросветнее внутри, тем ярче сияет артист на подмостках. Этим свойством лицедея Коляда наделяет всех своих персонажей. У Коляды герои — артисты, профессиональные артисты и артисты в быту. Преобразующие серую действительность в яркий праздник («Мама ушла на работу, давайте, придуривайтесь!» — говорит Коляда своим артистам, вызывая у них детскую потребность паясничества, пародии и фантазирования.) И предмет этого артистизма — язык, невероятно живой, подвижный русский язык. Коляда — гениальный «слухач». Он вслушивается в состояние речи на переломе веков и фиксирует ее переливы и потертости, ее косные обороты и ее своеобразную неотесанную лиричность, ее загаженный массмедиа строй и ее типичную нежность, округлость. Язык героев Коляды густой, жирный — именно внутри языка, живого, беспокойного, переливчатого, очевидно, и живет тот задорный противоречивый дух россиянина, который противится смерти неминуемой.

Только бы никто не умирал. Пусть гадко, пусть больно, пусть скучно. Но только бы никто не умирал. Только бы щебетал, куражился бы без устали, неугомонно бегал язык, изобретая все новые и новые, бесконечно новые формы самосознания и самораскрытия. В куражащемся языке — сопротивление смерти. Русский человек словом против Смерти обороняется. Героиня в «Персидской сирени» (1998) произносит как заклинание:

Пусть все вернется назад, на фотографию, но только пусть будет не желтое, все впереди, все живы… И все живы, и все живы, и мама