Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

назначает порочные фанты хозяин квартиры Кирилл, только что пославший свою жену на аборт. Кирилл — не просто духовный лидер-трикстер, он еще и философ зла. Компания тинейджеров уже формируется по законам бандитских 1990-х — как сходка, мафия, племя, теперь еще и, по закону Верховенского, «повязанная» кровью. Кирилл обеспечивает компанию работой, средствами к существованию (он фарцовщик); он понимает, что люди от него зависимы. И философия его такова: «Жизнь всех перемалывает одинаково, всех приводит к одному общему знаменателю». Вот эта позиция для Николая Коляды принципиальная: герой на переломе эпох чувствует себя жертвой обстоятельств. Он не способен стать сущностно другим, отличным от той среды, из которой хочет вырваться. Жизнь только и делает, что возвращает выскочек в землю, во прах, из которого все сделаны. Любой побег или полет оканчивается фиаско. Жизнь все время словно сбивает пафос, иронизирует над героями и служит по нам всепобедную тризну. Пьесы Коляды, собственно, и предъявляют этот механизм сжимающих колец судьбы, не позволяющих герою преодолеть пространство и время. Пружина все равно возвращается назад. Не «где родился, там и пригодился», а «где родился, там и помрешь».

В пьесе «Барак» (1987) примерно такая же молодежь — студенты на сельхозработах — воспроизводит армейскую модель дедовщины: старшекурсники, уже побывавшие в армии, издеваются над «салагами». И вроде даже находится смелый герой Денис, который обряду инициации не подчиняется и готов идти до конца, чтобы не быть униженным. Но если первое испытание Денис выдерживает, терпит побои, то на второй заход его не хватает. Ни на месть нет сил, ни на гордое одиночество. Денис еще в начале пьесы говорит о своих страхах: рабом может сделать только состояние униженности. Страх перед унижением так велик, что Денису легче сделаться рабом самостоятельно, по доброй воле, и вот он уже несет своим мучителям завтрак «в номер». Коляда показывает: путь к рабству может быть коротким, как у Николая, который сразу согласился подчиниться насилию, а может — длинным, как у Дениса. Но суть одна: жизнь все равно всех сломает. Это какая-то общая участь, беда коллективная: зло повсюду, унижение рождает обозленность, злость вызывает желание унижать других. Насилие творится повсеместно. В совхозе, где студента принуждают работать в грязи и холоде, причем не по специальности, уже посеян вирус насилия, вызывающий озлобление. В пьесе есть яркий образ: один из героев вспоминает предсмертные красные глаза сваренной заживо крысы. И потому этот герой протаптывает путь от унижения через озлобление к унижению другого. Увидев однажды страх в чужих глазах, сложно перестать этот страх вызывать.

Пьеса «Кашкалдак» (1988) открывает Коляду как автора народных, шутейно-анекдотических пьес. Такую пьесу можно было бы легко встретить в наследии Степана Лобозерова или Владимира Гуркина. Двое пацанов, желающих опохмелиться за чужой счет, обманули старика: прочли якобы опубликованный в «Правде» указ о назначении крестьянам высоких пенсий. Весть окутывает деревню как сладкий дым. Мечта, конечно, грубо разбивается, но этот ранний текст обнаруживает еще одно излюбленное драматическое состояние в пьесах Коляды: жить в мечте — сладостно, окутывать себя изящной паутиной лжи, карнавализировать реальность. Больно падать вниз, смертоубийственно — но герой Коляды часто готов отдать жизнь за минуту, проведенную в мечтательной патоке, в радостном сновидении. «Видать, наступил он, коммунизм», — иронично резюмируют деревенские старики, не видавшие не то что высоких пенсий, но и хлеба с маслом.

II

Уже в 1989 году Коляда пишет пьесы, которые станут ставить в Москве, — с «Рогаткой» и пьесой «Мурлин Мурло» он обретает столичную славу и статус депрессивного автора. Впрочем, ранние пьесы действительно мрачны и бесперспективны. Они крутятся вокруг одного метасюжета: неподвижности предопределения. Герой всеми силами пытается вырваться из своего круга, но выхода из своеобразного «Города Зеро» просто не существует. Идеалистические мечты и фантазии оказываются беспочвенными, и все на свете остается на своих местах. И даже дерзновение выйти из привычного круга не выглядит добродетелью.

В «Мурлин Мурло» раскрывается еще один сюжет, характерный для Коляды в целом: в маленький мир является странный гость из большого мира, разворачивая огромные соблазны. Но они не обогащают чахлый крошечный мир, наоборот — загоняют в еще больший тупик. От сквозняка из распахнувшегося окна в будущее, на простор незакаленная провинция простужается. Сочувственная интонация к провинции, к жизни простого человека вдалеке от цивилизации, сострадание к маленькому человеку сочетается с безжалостностью изображения его убожества. Коляда — певец повседневности городских окраин. «Час от центра на трамвае», как написано в пьесе «Уйди-уйди».

В город Шипиловск приезжает молодой специалист из Ленинграда Алексей. На съемной квартире он сталкивается с полусумасшедшей, малограмотной Ольгой по кличке Мурлин Мурло. Для Ольги и ее нетрезвой сестры Инны Алексей — это редкий шанс уехать навсегда из ненавистного города, где население беспробудно пьет и изо дня в день ходит на работу на «коксохим». «Вонька» то от коксохима, то от птицефабрики парализует горожан; медленно парализует она и Алексея. Нездешний герой, чужак переживает в Шипиловске крушение идеалистического, утопического сознания столичного интеллигента, уверенного, что знание, чтение, русская литература, образование могут спасти мир от катастрофы. Если в первом акте он еще полон радужных надежд на самосовершенствование человека и с состраданием глядит на провинциалок, готовых лечь под любого чужака, чтобы ухватить шанс выбраться из грязи, то во втором акте отравленный город засасывает и его, мажет серой краской, тупит. Алексей рассказывает, что пишет «огромный роман», который «спасет Россию», переделает и потрясет общество, а в ответ слышит анекдот про холодные мужские яички — единственное содержание, которым могут поделиться с ним жаждущие спасения. Алексей элементарно превращается в «своего» — грубого, вульгарного мужлана с затуманенным сознанием. Надежды тают в бессмыслице будней; перед нами неудавшийся мессия, бездарный пророк, только раззадоривший бесплодные надежды. Симпатии Коляды явно не на стороне столичного мечтателя — он деморализован и разоблачен в своей беспочвенности и наиве. Загадка, аномалия — в характере Мурлин Мурло, юродивой кликуши, сперва видевшей «от Бога мультики», а потом переставшей. Пьеса переполнена характерными для уральской зоны 1990-х эсхатологическими мотивами. Промышленные комбинаты выгребли всю породу, и городу грозит обрушение. Ольга голосит: «Скорее бы, скорее бы нас всех засыпало, утопило бы, скорее бы!» — больше никаких надежд на самом деле нет. Ожидаемое и происходящее в финале пьесы «землятрясение» аукается через два года после написания пьесы — в крушении уже не города, а империи. Но Коляда тогда еще не знает о том, что даже это вряд ли что-либо изменит в судьбах реальных жителей уральских малых городков.

В «Мурлин Мурло» у Николая Коляды появляется тема, которая