Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

самопародийность воспринимается как прощальное сияние, вспышка перед гибелью. Часто в современной пьесе мы встречаем «киноморфизм» или культуру косплея (если угодно, это новое амплуа): герои, потерявшие свою сердцевину или сознательно отказавшиеся от оригинальности, моделируют собственное поведение по типу любимых кино- или мультгероев.

И в «Кислороде» Вырыпаева, и в «Изображая жертву» братьев Пресняковых, и в «Собаке…» Гришковца есть важный мотив — отказ от фальшивых национальных ценностей и приоритетов (детально — см. в соответствующих главах). Ощущение открытого во все стороны мира и одновременно спор с силами, которые героя загоняют обратно в клетку: религия, государство, кухня, филистерская мораль. Для героя современной пьесы в России характерна социофобия, страх любых форм коллективной организации, коллективного сознания. В пьесе Константина Костенко «Джаз» (2011) мужчина, испытывающий кризис среднего возраста, идет выпить и встречает мальчика-бармена. За разговором выясняется, что молодой человек не знает, кто такой Чебурашка. Это становится последней каплей в агонии персонажа, в его безумии. Сознание советского человека, воспитанного в среде, где знание было ограничено и где человек просто не мог не знать, кто такой Чебурашка, вступает в противоречение с сознанием человека открытого общества и информационного хаоса, где можно чего-то не успеть узнать, где нет предустановленных каналов получения информации.

В новой пьесе обнаруживаются и многие другие темы. Человек и мегаполис, человек и средства массовой коммуникации, изменение сознания человека в открытом мире. Сопротивление насилию массовой культуры, технологий и урбанизма. Человек и техника: как меняется сознание человека под воздействием технических новшеств. Существенна тема антиглобализма, сопротивления капитализму — можно сказать, что российская культура, еще недавно увлекавшаяся сопротивлением социализму, доросла и до этого уровня понимания. Добровольный аутизм, принцип невмешательства в жизнь общества, альтернативные формы индивидуального выживания. Человек и критика тела, тема недовольства телом, его ограниченностью и его ограничивающими инстинктами. Человек и сексуальное раскрепощение: человек, мир без тайн. Нарциссическое поколение: потребность в коммуникации и отказ от коммуникации; зависимость от демонстрации себя обществу. Феномен насилия в обществе: мир, готовый стать жертвой; потребность в виктимности, «стокгольмский синдром».

Попробуем назвать еще сквозные темы:

Глобализация, культура мегаполиса, городская культура — и одновременно с этим исчезновение коллективного мышления, распад целикового мировоззрения «нации», «государства», возникновение на этом месте отдельно существующих в мегаполисе «племен» и «диаспор». Культура разнообразия, diversity, способности существовать и вместе, и по отдельности; страх любых форм коллективности. Современный человек меняется в сторону увеличения различий. Все меньше того, что связывает нас друг с другом, разрушились многие объединительные связи, удерживавшие общество. Как в театре исчезла сетка амплуа, так она исчезает и в жизни; типажи уходят, приходят индивидуальности, характерные герои. Типажность в драматургии сегодня — предмет исключительно комедийный. Мы слишком резко стали отличаться друг от друга, возможностей для выбора (выбора стиля жизни как в супермаркете — выбора всего, от марки бытовой техники до пола, от места жительства до вероисповедания) стало куда больше. Каждый — уже не всякий, каждый при желании может стать индивидуальностью, а вместе с тем приобрести порок эгоизма, эгоцентризма. Индивидуализация человека гипертрофирована. Бесконечная необходимость выбирать свое из множественного ассортимента отделяет нас друг от друга, делает нас аутичными, асоциальными, не нуждающимися друг в друге. Самый часто встречающийся конфликт в новой пьесе — семья как ад, как иллюзия коммуникации. Перед нами не семья, а два нарцисса, которым крайне трудно найти мотивацию для потребности друг в друге, в том числе и для эротической. Для чего мне нужен другой, если иллюзией коммуникации является плеер, компьютер, интернет, потребление вещей, супермаркет? Эгоцентризм как новая религия. Технический прогресс дал нам сотню новых способов коммуникации, но нам все сложнее найти в другом своего.

Проблемы самоидентификации. Все чаще звучат вопросы: «Кто я? Где я? Где мое место в мире?» Человек и виртуальная реальность. Все меньше удерживает современного человека в реальности, все меньше манков, возможностей удержать человека от воображаемой жизни. Проблема добровольного аутизма, эскапизма. Зачем нужен мир, полный бесконечного выбора, конфликтов, проблем, мучительного поиска решений, если можно жить в мире, выдуманном и живущем по законам его создателя, — в мире виртуальной реальности, где игру можно всякий раз начать заново? В этой точке эскапизма возникает облик современного героя как человека без свойств, со стертыми характеристиками. Человек без лица и характера, неуловимый, неулавливаемый герой, живущий «внутрь себя», не дающий себя распознать.

Проблема современного ритма. Культура мегаполиса, взывающая к ускорению мыслительного процесса, к принятию скорейших решений. Ускорение ритма жизни. Исчезновение границ пространственных и временных. Доступный и быстрый транспорт, открытый мир и мир интернета, переносящий нас из одной области знаний в другую со скоростью, которую уже не отслеживает человек докомпьютерной эпохи. Что происходит с сознанием человека при осознании того, что электронное письмо идет с континента на континент за две секунды? Что происходит с сознанием человека, если социальная сеть способна растиражировать опубликованную информацию за несколько минут во все уголки земли? Что происходит с сознанием человека, который функцию памяти все чаще передоверяет гаджету? Возможно ли какое-либо тоталитарное закрытое мышление с появлением интернета? Возможны ли запреты в мире шаговой доступности? Что происходит с сознанием человека, если потребление культуры может быть не только доступно, но и многообразно: могу читать текст в ридере, с экрана монитора, из интернета, в распечатанном виде, в мобильном телефоне, а могу послушать как аудиокнигу. Современный человек научился принимать одновременно целые пучки разномастной, противоречащей информации; для нас не составляет проблемы одновременно принимать сигналы различных устройств: в одно ухо новости, в другое музыку из плеера, глазами читать с мобильного телефона и при этом еще нечто обдумывать. В мире информационного насилия мы научились воспринимать информацию раздельно, принимая сигналы отовсюду и отсеивая ненужное. Чем больше информационное пространство, тем все более умело человек учится отсеивать потоки информации.

Секс как духовная проблема. Сексуальная культура в обстоятельствах полной свободы, открытости и фактического отсутствия моральных запретов. Секс, переставший быть тайной, и любовь, которая плотно обросла плотью и уже никогда не сможет быть платонической, неинформированной. И вместе с тем секс, ставший проблемой и мучением современного человека. Гипертрофированная зависимость от секса, неспособность избавиться от инстинктов. Тотальное раскрепощение телесности, затмевающее разум и не способное продиктовать запреты для распоясавшейся плоти. Неудовольствие своим телом как наказание. Неограниченный секс превращает человека в зверя, мучающегося от зова инстинкта. Современный человек может считать себя свободным от всего, кроме зова плоти, который жжет и мучает, оголяя нервы, духовную жизнь. Бунтующая плоть оголяет душу, и плоть становится в этот момент духовной проблемой, материя становится сознанием. Неудовлетворенность своим телом, переживание его несовершенства —