Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

ЛИДИЯ нервничает, ходит по комнате взад-вперед.

ЛИДИЯ. Не вздумай! Зачем тебе это? Послушай, мой мальчик… Есть вещи, которых нужно стыдиться.

ДМИТРИЙ. Я готов стыдиться. Но не готов забыть сладкое.

ЛИДИЯ. Не рассказывай мне ничего. Вдруг у тебя это выйдет бесстыдно или сально.

ДМИТРИЙ. Бросьте, мэм, мне рано иметь стыд, я еще молод. Это приходит с возрастом.

ЛИДИЯ. И не надейся на это. Стыд с возрастом ко всему привыкает… Что же в ней было особенного?

ДМИТРИЙ волнуется, быстро ходит по комнате.

ДМИТРИЙ. Поначалу все было как всегда… В миг, когда я овладел ее телом, я ей позавидовал. Это происходит со мной каждый раз – я им завидую, что они со мной.

ЛИДИЯ (усмехнулась). Ты не один такой.

ДМИТРИЙ. Но потом… Вдруг на меня обрушилось что-то вроде волны. В Средние века это самое называли малой эпилепсией. Старая Morbus sacer – болезнь священная. Начался острый судорожный припадок. Я лишился слуха, потом потерял зрение, все было близко к обмороку. Я боялся только одного – прокусить язык!..

ЛИДИЯ. Так с ней было хорошо?

ДМИТРИЙ. Да, мэм. Я до сих пор напуган…

ЛИДИЯ. Ты рассказывал об этом своему другу?

ДМИТРИЙ. Мужчины о таком не говорят. И ей я виду не показал.

Показывает ЛИДИИ браслет.

Вот способ найти ее.

ЛИДИЯ. Не делай этого! Иначе все кончится смертью. У нее есть муж, и он убьет. Ты спросишь – кого? Конечно же, не тебя и не себя. Потому что убить тебя опасно, а себя очень трудно, а вот ее…

ЛИДИЯ замечает, что ДМИТРИЙ раздет, он босиком, а его рубашка валяется на полу.

Он перехватывает ее взгляд, поднимает с полу рубашку и надевает ее.

(Смеется.) Смени рубашку! Ты же не хочешь пахнуть потом?

ДМИТРИЙ. Подмышки? (Вдруг вспыхивает.) Простите! Простите, что я рассказал вам все это!

ЛИДИЯ. А кому же еще? Я подруга твоей покойной матери, и я не стану тебя осуждать…

Обнимает ДМИТРИЯ, гладит по голове.

Бедный мальчик! Не бойся прокушенного языка и временного ослепления. Так выходит наружу твоя молодость и жизненное возбуждение, с которым ты не можешь справиться другим способом.

ДМИТРИЙ (всхлипывая). Конечно!.. Ведь вожделение – только звучит стыдно, а на самом деле…

ЛИДИЯ. А на самом деле это совсем невинное желание лишь восстановить в правах первый раз… или исправить его…

ДМИТРИЙ выходит из комнаты.

ЛИДИЯ остается одна. Ей тяжело. Она дышит как после бега…

Сцена семнадцатая

АЛЕКСЕЙ сидит на стуле, в руках у него книга, которая «ни о чем».

АЛЕКСЕЙ. Дураки думают, что случайности выдают тайну. Они, как дети, верят, что в мире есть связь всего со всем. Но я старый и знаю, что нет причин и нет следствий, что все безначально и бесконечно, и ничто ни с чем не связано…

Бедная Нина, мне так жаль ее. Вольно или невольно она нарушила равновесие, а для меня это означает вот что – мир снова не подтвердился и договор не подписан. И спасибо, это хотя бы уменьшает долю неопределенности мира. Так значит – вновь война? Я готов, я умею быть последней инстанцией.

Я знаю, что делать.

Я знаю, что сделать.

Это уже было однажды. Уже проходили.

Я убью ее, только потому, что уважаю свою жену и ее неотъемлемое право быть наказанной. Ведь в ней живет всеобщий разум, и он кричит от ужаса, требуя восстановления справедливости. Это не будет ответом зла на зло. Это всего лишь отмена преступления, на нет я говорю нет.

И вы должны быть благодарны мне, потому что я возьму на себя это убийство, которое иначе вам пришлось бы взять на себя. Вам остается лишь быть благодарными мне, что не пришлось убивать самим.

Раскрывает книгу, рвет ее по корешку, оттуда выпадает тонкий синий пакетик.

Последний дар моей Наташи… Это не дар возлюбленной.

Это Наташа, старуха-сиделка, которая кормила меня с ложечки. Я умирал, но она умерла первой. Уходя, сказала: «На вот! когда надоест…» И подала мне это. Потом еще двое суток я наблюдал ее медленные судороги, но со стула она так и не упала…

Сцена восемнадцатая

Слуги в доме АЛЕКСЕЯ – ПЕТР и ПАВЕЛ.

ПЕТР. Значит, нас всех уволили?

ПАВЕЛ. Нас попросили.

ПЕТР. Тебя с когда?

ПАВЕЛ. С понедельника. А тебя?

ПЕТР. С субботы.

ПАВЕЛ. Зачем же ты ему нужен на выходных?

ПЕТР. Выходит, что я один за всех остаюсь.

Вздыхают.

Но почему?

ПАВЕЛ. Может, он разорился? И ему нечем платить?

ПЕТР. Так мы бы пока так поработали.

ПАВЕЛ. Пока что?

Вздыхают.

ПЕТР. Уволили: (загибает пальцы) Славу и Мишу, Наташу, Павла Егорыча, Ильшата и Фаруха, Людмилу Аркадьевну, Егорова, Фейзуллу и этого придурка, который между этажей. Точно – разорился!

ПАВЕЛ. Когда он меня увольнял, то спросил: «Я тебе что-нибудь должен?»

ПЕТР. И меня точь-в-точь так спросил.

ПАВЕЛ. Значит, не разорился, Петр.

ПЕТР. Не разорился, значит, Павел.

Вздыхают.

ПАВЕЛ. Ты видел, какая рубашка у него штопаная?

ПЕТР. Я же и штопал.

ПАВЕЛ. У нее на лифе сзади второй год нет пуговицы. Так и ходит.

ПЕТР. Значит, разорился.

Вздыхают.

ПАВЕЛ. Нет, он нас спросил: «Я вам что-нибудь должен?»

ПЕТР. Да, так не спрашивают.

Вздыхают.

Нельзя уволить из‐за убеждений!

ПАВЕЛ. У тебя есть убеждения?

ПЕТР. Я скажу, что есть. И суд восстановит.

ПАВЕЛ. Где же ты их возьмешь?

ПЕТР разводит руками.

Придется жениться. Убеждения берутся от жен.

ПЕТР. Стану я из‐за убеждений в петлю лезть!

ПАВЕЛ. Иначе убеждений нигде не взять.

ПЕТР. Откуда же у жен убеждения?

ПАВЕЛ. Их черт научает.

ПЕТР. Мне вот что интересно – кто ему будет овсяную кашу утром варить? Он сам или сама?

ПАВЕЛ смеется. И ПЕТР смеется.

ПАВЕЛ (серьезно). Исключено. У него руки из жопы. Скажи, что не так, Петр?

ПЕТР. Так. Из жопы, Павел.

Вздыхают.

Что же все-таки это означает?

ПАВЕЛ. Ничего.

ПЕТР. Так не бывает.

ПАВЕЛ. Вот тебя зовут Петр, а меня Павел. Это что-нибудь означает?

ПЕТР и ПАВЕЛ разводят руками.

Распахивается дверь, в проеме появляется НИНА. Она в ночном халате, босиком. На плечах белая теплая шаль.

НИНА. Почему так холодно в доме?

Почему с утра занавески не отдернуты на стороны, и я думала, что еще ночь?

Почему все печи холодные?

Почему мне завтрак не подали?

Почему в кухне все плиты холодные?

На вешалке платье вчерашнее, разве его не должны сменить на другое?

Почему мне умыться нечем, все кувшины пусты?

Разве не приносили свежих газет, на столе только вчерашние?

Разве муж не курил после кофе – все пепельницы чистые с вечера?

Разве печи сегодня не топят?

Почему мои маскарадные туфли не убрали в коробку?

Почему мяукают кошки, разве им не налили в блюдца молока?

Почему я зову людей, а никто ко мне не идет?

И кто рылся в моей шкатулке с кольцами и серьгами?

Если это воры, то почему они ничего не взяли?

Почему мне никто не говорит, что случилось?

ПЕТР и ПАВЕЛ молчат.

Сцена девятнадцатая

АЛЕКСЕЙ и НИНА.

АЛЕКСЕЙ. Хочешь мороженого?

НИНА. Нет.

АЛЕКСЕЙ звонит в колокольчик.

У меня болело горло, я боюсь есть холодное.

АЛЕКСЕЙ. Оно тебе не повредит.

ПЕТР приносит на подносе вазочку с мороженым.

(Петру.) Не слизывал ли ты капли от мороженого?

ПЕТР. Как можно, нешто мы не знаем, что так не водится! У меня гланды!

ПЕТР уходит.

НИНА (радуется). Мороженка! Хочешь ложечку?

АЛЕКСЕЙ. Я не ем сладкого.

НИНА. Одну ложечку, за меня! А то мне совестно, что я одна