Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Поджог! — говорит человек в коверкоте.

— Кто?

— Он! — говорит человек, мигнув на растрепанного.

— Да что вы, господи! — бледнея, бормочет тот. — Как же так!.. Да ей-богу же!

— Ты бога не подшивай! — говорит коверкот. — Тут и без бога как на ладони… Окунев указал, где ты хлеб зарыл?

Растрепанный молчит.

— Отвечай!

— Указал…

— А ты обещал его дом спалить? При народе?

Растрепанный молчит.

— Отвечай.

— Обещал…

— Так чего же еще? Мы, брат, давно вокруг тебя ходим… Уведи! — говорит он тому, кто в пыльнике.

Пыльник тронул растрепу двумя пальцами за плечо. Тот медленно встал, оправляя спадавшие штаны. Они вышли. Мы закурили.

— А может, все же не он? — сказал начальник политотдела, выпуская сквозь ноздри дым. — А, товарищ Аросин?

Аросин улыбнулся крупной улыбкой.

— Как же не он, когда при всех обещал?

— Но надо еще доказать… А если поджога не было?

Коверкот ощупал его сильным и острым взглядом.

— Просто пожар? В наше-то время! Он, он! Он у нас давно на заметке!

…Шагаем к нашей машине.

— Заскочим, приятель, в клуб, — сказал по дороге начальник политотдела. — В библиотеку. У них там есть еще довоенное описание уезда.

Клуб на замке. Мы заскрипели по боковым ступенькам в мезонин, где жительствует заведующая клубом. Дверь отворил мальчуган лет восьми.

— Привет! — сказал начальник политотдела.

— Привет! — сказал мальчуган.

— Дома мать?

— Нету.

— Куда ушла?

Молчание.

— Надолго?

Молчание. Потом всхлип.

— Ее отвезли.

— Куда?

— Совсем. Приехали и увезли.

— Кто? Всхлип.

— Не знаю.

— Так! — сказал начальник политотдела и запалил «Приму». — Давно?

— В четверг.

— И с той поры ты тут один?

— Один.

— Так! — повторил начальник политотдела и выбросил «Приму».

И замолчал. Молчал и я. Мы, трое, длинно молчали.

— А в школу ходишь? — спросил я, чтобы о чем-нибудь спросить.

— Нет.

— Почему?

— Мамкой дразнятся! — сказал мальчуган.

— Чушь собачья! — в гневе сказал начальник.

И опять мы примолкли. Цепляешь мыслью вопросы. И отбрасываешь их. И опять цепляешь.

— Кто же к тебе приходит сейчас? — спросил начальник.

— Никто.

— А кормит кто?

— Тетка.

— Какая?

— Соседская.

Опять я вмешиваюсь:

— Что же ты делаешь целый день?

— Ничего.

— Так и сидишь?

— Так и сидю.

Молчание.

— Дяденьки, — внезапно заговорил паренек. — Она кричала.

— Кто?

— Мамка. Когда ее забирали. И здесь кричала. И там, на лестнице. И я кричал. За что нас так, дяденьки! — Он с неистовой болью и правдой взглянул на нас. — Она же за Сталина. Я честно вам говорю.

— Ну, вот что! — в ярости прогремел начальник политотдела. — Все это бред! Сущий вздор!.. Жди! — крикнул он мальчонке. — Я скоро вернусь.

Мы с ним вышли на улицу.

— Ухари! — гремел он. — Скакуны! Делают что вскочит в затылок.

Он толкнул дверь Правления так, что та едва не сверзилась с петель.

— Товарищ Аросин! — сказал он человеку в коверкотовом френче. — Что у вас тут с завклубом?

Аросин вскинул измученные глаза.

— Да что? Ничего. Она подкулачная.

— Да вы что, все тут с ума своротились! — гаркнул начальник. — У ней ни кола ни двора. Десять лет на селе завклубом! Наша активистка.

— Имеются материалы.

— Давай.

Аросин протянул странички почтовой бумаги. Начальник пробежал их махом.

— Дичь! — суммировал он. — Пройдем, охота потолковать, — сказал он Аросину.

Они вышли. А когда снова вошли, начальник сказал мне:

— Ну, вот, надо только с человеком по-людски поговорить, и все станет в ажур. С утра она будет дома.

— Вы в этом убеждены? — спросил я.

— А почему бы! — сказал начальник политотдела.

…В сумерках он ушел в райком. Я отправился в театр: шефская группа ставит «93-й год» Гюго, кем-то инсценированный. Гаснет свет, раздвигается занавес. Слышен топот, это идет отряд республиканцев во главе с сержантом. У картонного дерева он наталкивается на женщину.

Спектакль начинается следующим образом:

«С у ф л е р. Послушайте, что вы тут делаете?

С е р ж а н т. Послушайте, что вы тут делаете?

С у ф л е р. Еще минута, и вас бы застрелили.

С е р ж а н т. Еще минута, и вас бы застрелили.

С у ф л е р. Где ты родилась?

С е р ж а н т. Где ты родилась?

С у ф л е р. Не знаю.

Ж е н щ и н а. Не знаю.

С у ф л е р. Где ты жила?

С е р ж а н т. Где ты жила?

С у ф л е р. Не знаю.

Ж е н щ и н а. Не знаю».

Спектакль окончен. Иду в читальню. Час поздний, но тут полно. Подхожу к стенду с книгами: Пушкин, Чехов, Тургенев, Толстой. Беру томик Чехова.

«— Мой сыночек весь день мучился, — сказала Липа. — Глядит своими глазочками и молчит… Господи батюшка, царица небесная!.. И скажи мне, дедушка, зачем маленькому перед смертью мучиться? Когда мучается большой человек, мужик или женщина, то грехи прощаются, а зачем маленькому, когда у него нет грехов? Зачем?

— А кто ж его знает, — ответил старик.

Проехали с полчаса молча.

— Всего знать нельзя, зачем да как, — сказал старик. — Птице положено не четыре крыла, а два, потому что и на двух лететь способно; так и человеку положено знать не все, а только половину или четверть. Сколько надо ему знать, чтоб прожить, столько и знает…

Старик зевнул и перекрестил рот.

— Ничего… — повторил он. — Твое горе с полгоря. Жизнь долгая, — будет еще и хорошего и дурного, всего будет. Велика матушка Россия! — сказал он и поглядел в обе стороны. — Я по всей России был и все в ней видел, и ты моему слову верь, милая. Будет и хорошее, будет и дурное. Я ходоком в Сибирь ходил, и на Амуре был, и на Алтае, и в Сибирь переселился, землю там пахал, соскучился потом по матушке России и назад вернулся в родную деревню… А домой приехал, — как говорится, ни кола ни двора: баба была, да в Сибири осталась, закопали. Так, в батраках живу. А что ж? Скажу тебе: потом было и дурное, было и хорошее. Вот и помирать не хочется, милая… Значит, хорошего было больше. А велика матушка Россия! — сказал он, и опять посмотрел в стороны, и оглянулся».

…Возвращаюсь поздно. Начальник зовет меня на ночлег к себе в комнату. Он ложится на раскладушку, где спит всегда. Я — на коротенькую кушетку.

Живет он в большом помещичьем доме, однако весь дом давно растрескался, обвалился и заколочен. Осталась в целости одна только комната, правда большая. На стене оленьи рога, миниатюры начала прошлого века. Маленький, дамский рабочий столик. Репродукции с Сомова и с Крамского. Высокий киот, откуда извлечены все иконы, за исключением одной — образа Миколы Мирликийского. Это все, что удержалось от помещика.

На рассвете я просыпаюсь. Начальник не спит — огонек папиросы. В дымном, робко бегущем рассветном луче чуть виден Крамской и дамский рабочий столик. Микола кажется странным и темным среди пустого киота.

Не сплю и я. Мы оба молчим. Рассвет набирает скорость. Я спрашиваю:

— Не спите?