Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

совсем несмешных историй, скрашивавших наши прогулки по городу. Но вот мы уже незаметно в Каретном ряду или в Кудрине и входим в пустой подъезд, и топаем вверх, и нажимаем на кнопку звонка. И осмотрительный голос, подшлепавший к двери, обращает к нам все тот же тревожный вопрос:

— Кто там?

— Свои.

— Свои все спят. Проходите, любезные!

И, узнав, что тех, к кому мы пришли, уже давно нет в Москве, мы спускаемся и идем обратно в редакцию.

Минуло еще несколько дней, грянула Московская битва. Победа! Войска продвигались на Запад, нас разослали по разным фронтам. С той поры я ни разу не встретился с Колей. Но много думал о нем.

Быть может, судьба свела меня ненароком с гением? Не сумею сказать. Как всегда в этих случаях, она отпустила ему слишком мало времени, и я не смог вполне положительно убедиться в этом.

Трижды в жизни

Война завершилась, я вернулся в нормальную жизнь, к штатским темам в гражданской газете. И едва ли не два десятилетия писал обо всем. И как-то раз получил задание написать очерк о знаменитом доменщике. К Первому мая.

Герой мой работал в Свердловске, и я, прихватив все нужные для письма принадлежности, отбыл туда. Самолеты в те давние времена были не бойкие: еще далеко не все вокруг отряхнулось после войны.

К тому же мы влипли в буран, возвратились в Казань, и нас, пассажиров, разместили в буфете. Он был набит пассажирами с других рейсов. Ели щи с простоквашей. Вечерело. Стояло двадцатое апреля, а надо было еще добраться до Свердловска, найти доменщика, потолковать, вернуться в Москву, написать. Да и каков он — этот прославленный мастер? А что, если вздорен, глядит ноябрем?.. Время шло, а посадку не объявляли.

— Простите, здесь занято? — спросил меня звонкий голосок.

— Прошу, — отозвался я, подвинувшись на подоконнике, где сидел.

Девушка села на узенький подоконник, развязала длинный теплый платок. Гладкие волосы, вздернутый носик.

Разговорились. Поначалу — о ерунде. Потом скуки ради поведали о себе. Я крайне коротко: жил, мол, писал, пошел на войну, вернулся, опять пишу. В общем, немало таких, мол, пылят с гордым видом, так и не припылив ни к чему… Ее рассказ — назовем ее Тоней — пожалуй, был посильней. Родилась в дальнем северном городке, жила с папой-мамой. Но пятнадцати лет, после школы, стреканула на стройку. Почему? Надоел городок. И по правде, — родители тоже. Все едут на стройку. С гармошками, песнями. Ну и она со всеми.

На стройке определили ее маляром. Она работала классно. Веселая, огневая. Вскоре повысили в бригадиры. О ней писали в газете, к ней приезжали за опытом, с шестнадцати лет она была на доске Почета, сидела в президиумах и даже два раза слетала в Москву.

— Путная девка! — говорили о ней. — Эта не подсиропит!

Липли парни, но она их остуживала.

— Непроходимая, — толковали парни, покуривая. — Накат в три ряда!

Накат-то накатом, но однажды не оборонилась. Влюбилась в женатого. В нравственно неустойчивого. Влюбилась и стала открыто гулять с ним у всех на виду. Веселая, плясовая. Лето было на славу — луна, звезды, клятвы в любви на всю жизнь. Гуляли без утайки. Но люди, которые так пылко пишут в газетах, чтобы все было честно, не очень-то любят, когда все наружу, начистоту. Пошли пересуды, да все слышнее. И как-то по вечеру жена неустойчивого вцепилась в Тоню и накостыляла в кровь. Опять же — у всех на виду. Скандал! Тоню сняли с доски и президиумов. И перевели назад, в маляры.

Тот, неустойчивый, с которым так хорошо короталось летом, смотался.

Беда! Но все же еще не столь черная, если бы вслед за этим не стало известно всем, что Тоня беременна.

— Вам не скучно? — прервала сама себя Тоня на этом витке сюжета.

Мне не было скучно, но, правду сказать, я слушал не очень пристально, потому что все время думал о том, что вылета нет и нет и что — теперь уже без сомнения — я опоздаю с доменщиком к Первому мая.

— Не скучно, — ответил я.

И Тоня, вздохнув, продолжала рассказ на своем уголке подоконника.

Она родила, отвезла парнишку домой, к папе-маме, в северный городок. Но папа сказал, что так дело не пойдет. Подумать, сказал он, сбежала из дому, а теперь начнет таскать нагулянных. Так, дочка, не сладится, сказал он. Гулять, сказал он, гуляй, а нам ты с приблудками не нужна.

И Тоня умчалась с сыночком на стройку. Другую. И снова устроилась маляром. Была она все такая же легкая, огневая, но как-то взрослее, поумнее. Жила в общежитии для матерей-одиночек, растила парнишку, работала и работала и наново сделалась бригадиром. Ударницей. Опять сидела в президиумах, снималась в кино. Росла общественно и морально, крепла, обретала авторитет.

Но, представьте, снова влюбилась. И снова в женатого. И что она нашла в нем? Чуть повзрослее первого, неловкий, с женой и двумя сыновьями. Жена рванула в партком. Шум и гам и прохват на всех уровнях. Тот, хотя и неловкий, а не исчез, отбивался как мог — полюбил, мол, и все тут. Однако — все-таки человек! — понемногу обмяк и отпал. Правда, в слезах. Снова Тонечка в лузе. Пришлось ей искать третью стройку.

Нынче она на третьей, сказала мне Тоня. Все такая же добрая, светлой души, но еще поумнее, еще повзрослее. Опять бригадиром. Похвальные грамоты, орден, доска Почета, форумы, слеты. Но, смейтесь не смейтесь, опять полюбила.

И снова женатого.

Она подняла на меня глаза. В них было отчаяние.

И я вдруг подумал о том, зачем мне, собственно, доменщик? Не написать ли мне, чудаку, о Тоне, которая трижды обваливалась и трижды вновь взбиралась на кручу? Зовут же нас, путаников, писать правду? А правда не только в том, что должно любить не женатых, но и в том, что любишь иной раз женатых: пусть шум и гам и прохваты. Любишь — и все тут!

И даже порой — трижды в жизни.

Текучка в девятьсот тридцать пятом

Я вхожу в Правление в разгар совещания технической группы МТС. И начальник политотдела МТС, с которым я заранее созвонился из города, приветствует меня такими словами:

— Друзья, приехал корреспондент! Из столицы. Опаснейший человек!

Собрание равнодушно оглядывает меня — здесь привыкли к таким. «Поменьше корреспондентов, побольше бы техники!»

Я сел в уголок и стал записывать, о чем они говорят. И все поглядывал на начальника политотдела. Костлявый и очень высокий, он вел собрание свободно, легко, бросая дельные, острые реплики. И