Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Потом опять зашуршал гравий. На этот раз промелькнул парень в крагах и с мандолиной. Затем, минут через пять, прошла экскурсия из Сухуми. Затем — старик с книгой в руке и со свертком под мышкой. Потом — фотограф с огромным штативом.

И каждый раз, заслышав шуршание гравия, Денисов шептал:

— Только бы не она! Только бы не она!

А она и на самом деле не приходила.

Вернулась работница с подносом и с пустыми тарелками, долго болтался возле беседки какой-то розовый гармонист, снова прошел старик со свертком под мышкой.

А той, которую ждал Денисов, все не было и не было.

Прибежала и убежала собака, пришел и ушел человек в белых брюках с тросточкой, испещренной вензелями, кто-то запел далеко на холме и умолк, протрубил теплоход, тихо проплыло малиново-синее облако, стало холодно, и опять потеплело, и опять стало холодно.

А Нади все не было.

Прошел час — ее не было.

Прошло два часа — ее не было.

Зазвонил сигнальный колокол: полночь, ворота санатория запирались. Денисов подождал еще минут десять и пошел по тропинке наверх.

Он вернулся в палату, когда уже погас огонь. Жора и Долгоплоск стали расспрашивать его, где он пропадал, и он рассказал им о своем письме к Наде и о неудачном свидании.

Рассказ его насмешил бухгалтера и студента. Они задыхались от хохота, всхлипывали, стонали, а Долгоплоск хлопал себя по бедрам и говорил:

— Ох, уморил! Ты комик, Денисов. Ты исключительный комик!

4

Дня через два Денисов получил письмо:

«Дорогой тов. Денисов!

Мне очень хотелось прийти в прошлый раз, но я никак не могла. Очень печально думать, что я вас заставила ждать. Мне очень хочется повидать вас.

Нам надо о многом переговорить.

Не скрою от вас, вы мне нравитесь. Вы нравитесь мне за то, что вы такой тихий, спокойный. Я могла бы вас полюбить. Я часто думаю о вас, и чем чаще думаю, тем мне грустнее, что нам скоро придется расстаться. Может быть, когда-нибудь вам захочется повидать меня, но будет поздно. Мы потеряем друг друга, и, сколько бы ни горевали, сколько бы ни плакали, сколько бы ни звали друг друга, — не встретимся никогда!

Жду вас сегодня в десять, в беседке.

Надя К.».

В десять часов Денисов сидел в беседке. Ночь была тихая, теплая, как позавчера. Все так же белели акации, звенели цикады. Все так же внизу под обрывом в сиянии звезд мерцала сторожка линейных рабочих.

В этот вечер в беседку пришло немало женщин. Пришла гражданка лет тридцати, в пенсне и в белом шелковом платье. Пришла старуха с вязаньем и ридикюлем. Пришла молодая девица в синем джемпере и в макинтоше.

А потом пошли и пошли мужчины: гражданин в коротких штанах, в сапогах, с двустволкой; сухопутный портовый моряк в лихом картузе, с острыми баками; все тот же бессонный старик со свертком под мышкой.

А Нади К. не было.

Снова, как и позавчера, протрубил теплоход, проплыло малиново-синее облако, стало холодно, потеплело, опять стало холодно.

Но Нади К. не было.

Опять, как позавчера, забренчал сигнальный колокол. Денисов поднялся, тихо пошел по тропинке вверх, постоял, вернулся в беседку, посидел еще малость, затем решительно, не оглядываясь пошел в санаторий.

Он вернулся в палату, когда уже погас огонь, и опять, как позавчера, Жора и Долгоплоск стали расспрашивать его, где он был. Он рассказал про беседку, и снова бухгалтер и вузовец задыхались от хохота. Бухгалтер всхлипывал, хлопал себя по ляжкам и повторял:

— Ох, уморил! Ты комик, Денисов, комик!

Денисов лег спать. Всю ночь снилась ему Надя К. — то грустная, то смеющаяся, то веселая, то залитая слезами. Денисов вскрикивал и метался во сне. Утром бухгалтер сказал ему:

— Нехорошо спишь, Иваныч, в удушье. Ты подлечись, пей трын-траву какую-нибудь. Как у тебя с печенкой? Ты анализы делал?

И Денисов сказал:

— Нет, не делал.

5

Как ни старался Денисов — не удалось ему еще раз повстречаться с Надей и узнать ее саратовский адрес. Впрочем, дня через три он вовсе уехал с курорта — срок пребывания кончился.

Он выехал рано, на рассвете. Всходило солнце, в море дымились трубы дельфиноловов. Город был розовый, ранние пешеходы шагали по улицам под пальмами и кипарисами.

Дорога шла вверх. Начались виноградники — лозы были весенние, юные, голубовато-зеленые; грузовики, попадавшиеся по пути, везли в город мясо, сыр, молоко, дрова, соль, снег для ледников.

Дорога резко свернула вправо, город, далекий уже, снова открылся взору. Парки, сады, дома, порт.

Где-то, в одном из этих розовых, крытых шифером и черепицей домов жила Надя К. Жила, писала Денисову письма. Теперь Денисов уехал. Встретит он Надю когда-нибудь в жизни? Не встретит? А если и встретит, то не узнает. Город гремит, приходят и уходят люди, цветут абрикосы, звонят в назначенный срок санаторные колокола. Но Денисова нет. И не скоро вернется Денисов.

И точно, не скоро вернулся Денисов. Он приехал в Петромальск, явился в райком, его направили на финансовую работу. Потом, под осень, — в деревню, по линии МТС. Затем в роно, в профорги, в торговую сеть, в райздрав. Он много ездил по району — долгие месяцы проводил в пути. Ездил на чем придется: на телегах, на дровнях, на «газиках», на тракторах, на грузовиках; ходил и пешком.

Нередко где-нибудь на ночлеге в глухом поселке он вспоминал про Кавказ, про курорт, про олеандры и кипарисы; он вспоминал студента Жору и бухгалтера Долгоплоска, игру в волейбол, бильярдные состязания. Он вспоминал Надю К., которая писала ему, беседку, где он ждал ее, старика со свертком под мышкой.

И, засветив огонь, в глухую ночь он вынимал из бумажника пожелтевшее Надино письмо и снова и снова перечитывал его, вникая в слова любви. Ночь шла своим чередом, копошилась за бревенчатой перегородкой корова, дремала кошка в углу, мерцали во тьме кастрюли и сковородки, а Денисов листал письмо, листал и читал, листал и читал.

И понемногу, с годами стало казаться ему, что он действительно не раз обнимал Надюшу, беспрестанно встречался с нею, объяснялся ей в любви, горестно с ней расстался. Ему стало казаться, что в жизни его, когда-то давным-давно, была любовь, был роман, меланхолический, незадачливый, быстро оборвавшийся, но великий по страсти. И часто, сидя с друзьями в часы дружеских разговоров, он рассказывал о девушке, которая любила его, Денисова.

Она была блондинка, высокая ростом, стриженая, в черной юбке и желтой кофточке. Звали ее Надей. Он говорил о море, о