Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

останавливаясь перед витринами, разглядывая их. А он шел за ней, тоже останавливаясь поодаль. Она зашла в магазин, он зашел. Она вышла, вышел и он. Так они шли — он и она, — вместе и порознь.

— Что с тобой? — потрясенно спрашивал себя Андрюхин. — Ты же любил ее, так любил! Готов был сломать свою жизнь ради нее. Ну, подойди же, олух. Схвати, обними, прижми к груди. Плевать на зевак. Вот она тут, о которой ты так мечтал!

Но какая-то неясная сила непонятно, но прочно удерживала его.

— Действительность многолика, — говорила она ему. — Мало ли что бывает. Надо уметь (пусть это порой нестерпимо) видеть главное в прорве неглавного, решающее среди случайностей. Отделить, отколоть. В этом залог свободы от призраков, которые так и вьются вокруг, так и петляют, так и впиваются в душу.

Она шла, и он шел. Она шла, и он шел. И понемногу стал отставать, пока не потерял ее из вида.

…Он лежал в своей комнате, в своей привычной квартире. Белоснежные простыни, пушистое теплое одеяло. Уютно, светло. На стене репродукции, с заботой отобранные, — частью абстрактные. Заваленный папками письменный стол. И книги, книги по стеллажам. Лежа в кровати Андрюхин читал. Догорал вечер.

Вошла дочь Сима.

— Как у тебя хорошо! — сказала она. — Признайся, старый брюзга, я тебя хорошо устроила, — нежно сказала она. — Ведь хорошо? — весело спросила она. — Уютно, светло.

— Хорошо, — подтвердил Андрюхин.

— Ты знаешь, — Сима присела к нему на кровать. — По правде сказать, я так испугалась, когда увидела ее тогда.

— Кого?

— Ну, твою дачницу, — засмеялась Сима. — На остановке троллейбуса. Слава богу, что это в тебе прошло. Разум взял верх. Он во веки веков в конце концов берет верх. И в этом спасение человечества.

Он молча читал. Она поцеловала его.

— Я тебя никогда не оставлю! — сказала она. — Будем жить вместе. Ты да я. И никто нам не нужен.

Андрюхин отложил книгу.

— Я хочу спать. Иди к себе, — сказал он.

— Ну, спи, спи! — ласково и уютно проговорила она. — Погоди, я поправлю тебе подушки. — Она еще раз заботливо оглядела комнату. — Ах, как хорошо у нас! — сказала она. — Как хорошо! Чего нам еще? Мы ведь старенькие с тобой, — шутливо затормошила она его. — Старенькие-престаренькие!

— Уходи! — повторил Андрюхин.

Она ушла. Он повернулся на правый бок.

Вот ты и достиг, человек, того, к чему предназначил тебя Высший разум, когда гнул горб над проектом! Покой, тишина. Сила мудрости и твердость намерений.

* * *

Зачем я написал это сценарное повествование, которое, как полагаю, вряд ли станет кинокартиной? К чему? Чтобы в который раз доказать, что еще жива на свете любовь, омытая восторгами и слезами? Или, напротив, чтобы в который раз подчеркнуть, что уже нет такой любви, она выветрилась, изменилась, стала другой, такой другой, что место ее — совсем на другой орбите?

Не знаю. Но раз написалось, пусть так и останется.

Заявка?

Пусть так и останется заявкой.

…И десять намерений

Почти каждый, кто сочиняет или намеревается сочинять, имеет заветную тетрадь, куда, торопясь и путаясь, заносит сюжеты, сценки, разговоры — все внезапно подгляданное, или подслушанное, или же вдруг, ни с того ни с сего блеснувшее в голове.

А среди всего этого множества малоразборчивого, невнятного, как бормотание, особо отчеркнуты НАМЕРЕНИЯ, то есть нечто такое, что уже имеет свою походку, свой отдельный смысл. Корни того, что должно взрасти, однако когда, в какой год, месяц, час, — этого вам не скажет и сам литератор.

Есть такие отчеркнутые НАМЕРЕНИЯ и у меня. Планы, люди, характеры, страдания, счастье, слова — порой разбросанные по сторонам, порой уже слитые в некое единство, уже нашедшие друг друга. Иной раз обрывки, подчас уже целость.

Я выбрал для этой книги и то и другое.

Что станется с этими намерениями? Какая судьба ожидает их? Реализуются ли они в киноленты? Или же так и останутся намерениями, нашедшими свой последний приют в авторском «чулане»?

Не скрою, автору очень хочется, чтобы ожили эти ростки. Но (это известно каждому, даже еще не добравшемуся до совершеннолетия) в жизни есть сильная разница между тем, чего хочется, и тем, что претворяется в плоть и кровь.

Биографическая справка

Я лежал на скамье в донецкой хате, все стены были оклеены старыми газетами, и, пока лежал, дожидаясь автобуса, читал по стене о войне и мире, уборке хлебов, лесосплавах, неполадках в снабжении и вулкане Этна, который опять задымил, неся ужас и смерть; об актрисе Любови Орловой, весенней путине, загибах в колхозах, челюскинцах, целине и Великих Авиаперелетах; о московском канале, гримасах капитализма, Гитлере, Риббентропе, гигантских заводах, успехах и неувязках и пересадке сердец; о полете Гагарина, победах в Антарктике, Чемберлене, пьесах Погодина и Тренева, а также о том, что писателю Н. не надо писать так, как он пишет.

Я читал это и перечитывал и, прочитав одну стену, перешел ко второй и зачитался так, что пропустил автобус.

Бог ты мой! Да когда же все это было? А ведь было это как раз в ту кроху Времени, когда я жил; когда радовался, страдал, влюблялся, обедал и завтракал, растил детей, взлетал в мечтах и снова срывался с катушек; когда любил, ревновал, воевал, дружил, враждовал; когда смерть была далеко от меня, как луна, а вот теперь я сам — этот лунный человечек.

Ведь видел же я все это! Временами вплотную, накоротке — и челюскинцев, и войну, и колхозы, и Погодина, и путину. И даже того писателя Н., которому надо писать по-другому.

Сколько же я повидал! Да так ничего нетленного и не написал.

Поверьте, это не воздыхания. Это биографическая справка.

Розыгрыш

Я отчетливо помню (и всегда так считал), что первой работой, написанной мной для кино, был сценарий фильма «Последняя ночь». Но память ошиблась: был, как видно, еще один, самый ранний: «Розыгрыш».

Я открыл его, перебирая старые папки. И понял, что он совершенно выпал из памяти. Я написал эту вещь в самом начале звукового кино, сценарий предназначался к съемкам, однако был, как это понятно сейчас, неизмеримо далек от сценарных образчиков, принятых в те далекие годы: и по содержанию, да и по всему другому — размеру, манере художественного письма. Пожалуй, он туманно напоминает то, каким должен быть нынче экранный сценарий, главная цель которого не в дилетантском перечислении отдельных кинематографических средств, приемов и кадров, а в поисках и находке всей совокупности и всей художественной