Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

— Я мечтаю об этом! — горячо вскричал он. — Но…

— Что — но?

— Да нет, ничего.

— Нет, ты сказал «но».

— Мало ли что я сказал!

— Ты сказал «но».

— Ну, сказал. И что? Ничего!

И действительно, все было ничего, совсем ничего. Однако в облике Гали вдруг что-то встревожилось, вздрогнуло и стало меняться. Она как-то сжималась на глазах.

— Что — ничего? — спросила она.

— Ну, ничего-ничего.

— Посмотри на меня! — приказала она. Он посмотрел. — Ничего? — спросила она.

— Ничего.

Она вдруг быстро встала и куда-то пошла. В испуге он кинулся за ней. Она остановилась возле большого дерева. Прислонилась.

— Что с тобой? — спросил он.

Она молчала. Потом приложила ладони к груди.

— Ой, не хватает сердца! — сказала она.

Так сложились дела, что назавтра им не пришлось повидаться. Галя была в суете, весь день провела в своем министерстве. У Андрюхина день был тоже дай бог — забит до упора: сперва коллегия, потом долгий и трудный спор с замминистра.

Но он железно решил на третий день спозаранку поехать к Гале на дачу, чтобы все уладить, снять это вздорное (с его стороны, покаянно признал Андрюхин), непонятно откуда взявшееся недоразумение, эту глупую сцену в Парке культуры, возле эстрады.

Ночь на третий день прошла муторно, он ворочался, долго не мог заснуть, а когда заснул, то проспал все на свете и надо было стремглав спешить в должность, чтобы продолжить спор с замминистра. Он ждал на работе звонка Гали, но Галя не позвонила.

В общем, они по всяким причинам так и не встретились в эти три дня. Галя уехала и с дороги прислала ему открытку, очень нежную, как всегда.

А потом Андрюхин выбыл надолго на первостепенную стройку, где возникли большие трудности и нужен был на месте отличный, знающий, волевой работник из Главка. А после, вернувшись, снова уехал на дальний объект, правда не столь масштабный, где все же нужен был именно такой человек. Когда же наконец, к осени, очутился в столице, то выяснилось, что никаких писем от Гали нет, и он послал ей ряд встревоженных телеграмм и получил наконец письмо, незначащее, торопливое, однако нежное, как всегда. Но накопился ворох сложнейших дел и неотложных вопросов, горы претензий и распоряжений, и все это следовало тщательно разобрать, провернуть: это были дела государственные, проблемы первостепенные, которые, конечно, не шли ни в какое сравнение с частной, личной стороной жизни, с кружением сердца, связанным с Галей, с тем чудесным, единственным, что было связано с этим существом. И так как это не шло ни в какое сравнение, то все частное, мелкое, плоскодонное стало выветриваться, потесняться. Да так, что его порой не сразу можно было сыскать.

Много раз среди деловых ураганов Андрюхин решал сесть спокойно за стол, собраться со всем, что кипело в душе, и написать Гале громадное, исполненное любви и раскаяния письмо. Но так получалось, что все дни и часы нарасхват.

Андрюхин приходил домой поздно. И редко встречался с дочерью Симой, которая тем временем с бесспорным успехом защитила доброе имя Сартра и стала кандидатом наук.

Однажды за ранним завтраком дочь Сима сказала:

— Знаешь, я видела эту, твою.

Андрюхин с удивлением взглянул на нее.

— Кого?

— Твою дачницу.

— Где? — изумился Андрюхин.

— В Москве. На остановке троллейбуса.

— Когда?

— Сегодня у нас воскресенье? — Сима подняла глаза к потолку, что-то высчитывая. — Неделю назад.

Андрюхин ошеломленно доел простоквашу.

— И что? — спросил он.

— Ничего.

— Ты не ошиблась?

— Нет.

— Странно, — проговорил он.

Они пили чай, и Сима спросила:

— Скажи, почему вы с ней поругались?

— Мы не ругались!

— Ну, хорошо, — мирно сказала Сима. Она была настроена благодушно. — Повздорили.

— Да так, ерунда. Какая-то чепуха. Пустяк.

— Странно, — сказала в свою очередь Сима. — Но все-таки, почему?

— А тебе зачем знать? — спросил он.

— Я все-таки дочь.

— Дочь! — крикнул он. — Дочь!

Он вскочил, быстро прошел в прихожую.

— Ты куда? — голос Симы стал медным.

— Не твое дело!

— Нет, мое! — закричала Сима, и голос ее стал чугунным. — Помни, я ее сюда не пущу. Будет крупнейший скандал.

— Не будешь ли ты диктовать мне, как жить?

— Я ее выгоню! — крикнула дочь. Дверь за отцом захлопнулась. — Я отравлю ее! — закричала Сима.

…Все было такое же снежное, синее и снежное, как тогда, когда мы в первый раз увидели Андрюхина на этой зимней, сверкающей поселковой дороге. Он быстро шел, даже временами бежал, направляясь к домику Гали.

Подошел к калитке. Тут висел замок. Андрюхин подергал калитку, застучал кулаком. Крикнул, надеясь, что его услышат, подергал калитку сильнее, все сильнее и сильнее, — казалось, вот-вот она треснет.

Никто не откликнулся. Зато поодаль, в другом домике, распахнулась дверь, на крыльцо, с мокрым бельем, вышла незнакомая тетка.

— Вам кого? — спросила она.

— Галину Сергеевну.

— Нету, — ответила тетка и стала развешивать на веревке рубахи, трусы и простыни.

— Где она?

— Пять дней, как уехала.

Снег, синее небо. Сосны в снегу.

— Как?! Куда?

— Совсем! — бросила тетка, распяливая кальсоны.

— Как — совсем? — обомлел Андрюхин.

— Да вот так, — подтвердила тетка. — Перевелась кудый-то на юг, на работу. И правда, что ей тут одной куковать? А там у нее дочь. Дите-то свое не бросишь, оно — единственное… А вы кто ей? Родной али так?

— Али так, — сказал Андрюхин. И пошел и пошел по привычной дороге, мимо озера, где туманно маячили над лунками рыбаки, к дачному полустанку, куда уже, гудя, подходила электричка.

Приблизилась. Пассажиры, теснясь, погрузились, электричка, вздрогнув, ушла, а Андрюхин стоял и стоял, словно окаменев. Пришла еще электричка, нагрузилась, ушла.

Платформа то наполнялась, то пустела. И только Андрюхин был неподвижен, будто стал памятником. Если не навсегда, то надолго.

Впрочем, было еще светло, когда Андрюхин попал в Москву. Огромный город, шумный бег улиц. Машины, прохожие. И среди них — крохотный Андрюхин, куда-то идущий в толпе, видимый с самой верхней точки, лучше всего — с вертолета.

Мчится жизнь. Так и не поспеваешь выполнить то, что обязательно надо бы сделать.

Вот и Андрюхину с той поры не пришлось повстречать Галину Сергеевну, хотя непременно следовало бы это осуществить. Почему не пришлось? Да, знать, как раз потому, что множество всяческой хлопотни. Мчится жизнь.

А может, и по чему-либо другому.

И только однажды Галина вдруг мелькнула в привычной московской толпе. Он заметил ее, бросился к ней. Но сдержал себя — прошло столько времени: как окликнуть ее, как подойти, о чем говорить? Как она его встретит? Ведь если бы она пожелала встречи, то позвонила бы, коли в Москве.

Она быстро шла, иногда