Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Дочь не заставила ждать ответа.

— Потому что мне двадцать два, а тебе сорок семь! Откуда в тебе эта наивность? Ты и во мне воспитала доверчивость. И это мне так мешает!

— Я люблю его, — упрямо повторила мать.

— Ненормальная! — крикнула Патя. — Ну, хорошо, понимаю, он главинженер, это неплохо. Но у него, разумеется, есть семья.

— Он вдовец. Есть взрослая дочь.

— Поздравляю! — язвительно поклонилась Патя. — Эта-то не подпустит тебя на выстрел. Подергаешься и отстанешь. Не чуди! Ну, вспышка, дурь, все бывает. Но женщине надо вовремя брать себя в тормоза. Это неопровержимо! К тому же ты мне сейчас зверски нужна. Клим хочет ребенка. Клим! — позвала она.

В соседней комнате Клим стремглав придушил сигарету. Вошел.

— Клим, ты хочешь ребенка? — спросила Патя.

— Хочу, — кивнул Клим.

— Понятно? — спросила дочь Патя у матери Гали. — Итак, решено. Выкинь блажь, закругляйся с делами и кавалерами. Через полгода мы будем тебя встречать.

— Не встречайте, — сказала мать. — Я не приеду.

В тот год у Галины Сергеевны была уйма работы. Комиссия по упорядочению трудрезервов, созданная отчасти по ее докладным, уже работала. Однако гораздо медленнее, чем хотелось: все члены комиссии были загружены по макушку другими делами — все это были люди занятые, награжденные, нарасхват. Галине, которая была назначена к ним, приходилось все время готовить справки и дополнения, полчища уточнений и цифр. И даже наглядные схемы распределения выпускников, отраженные в диаграммах и чертежах. А ведь ко всем ее недостаткам, столь чаровавшим Андрюхина, она еще не умела чертить.

Встречались они не часто, нестерпимо не часто. Но вот однажды, с утра, когда Андрюхин и дочь его Серафима сидели за завтраком, неожиданно позвонила Галина Сергеевна.

— Нам надо сегодня встретиться, — сказала она. — Сразу после работы.

— Где?

— Там, где всегда.

— Прекрасно.

Она положила трубку.

— Кто это? — спросила дочь Сима, когда Андрюхин вернулся к яичнице.

— По делу.

— Уж не та ли? — спросила язвительно дочь.

— Та! — спокойно сказал Андрюхин. Яичница была съедена, он встал. — Не хочешь ли ты, чтобы я перестал встречаться со всеми, кто тебе не по нраву? — спросил он.

— Встречайся с кем хочешь, — заметила Сима. — И делай как знаешь. Но помни: я не позволю ввести в этот дом никого. Тут хозяйкой была моя мать.

— Не позволишь?

— Нет! — вспыхнула Сима. — И повторяю, что я сама во имя тебя и покойной мамы не устроила свою жизнь.

— Напрасно, — сказал Андрюхин. — Женщина, у которой нет мужа или любовника, — ничто, — сказал он.

— Ах вот ты какой! — закричала Сима, и слезы привычно хлынули у нее из глаз. — Какие возвышенные мысли! Так знай: ни одна шлюха не переступит этот порог! Или я убью себя! — исступленно крикнула она. — Слышишь? Убью!

Андрюхин привычно встал из-за стола, привычно вышел в прихожую, надел пальто и хлопнул входной дверью.

Местом, где они постоянно встречались, была станция метро «Комсомольская». Андрюхин увидел Галину Сергеевну сразу, как только сошел с эскалатора. Они обнялись.

— Что случилось? — спрашивал он. — Что-нибудь произошло?

— Присядем.

Они примостились на бронзово-деревянной скамье в самой середке платформы. Сюда с двух сторон ежеминутно причаливали метропоезда. Платформа то опустошалась, то помаленьку опять наливалась людьми (как это было некогда с электричкой), все это теснилось, скручивалось и вдавливалось наконец в двери вагонов. Створки сдвигались, и опять — пустота.

Без лишних подробностей, прямо и ясно, приученная к этому долгим стажем докладов в директивных узлах, Галина оповестила Андрюхина, что пришло письмо от дочери Клеопатры. Клеопатра писала, что у них с Климом полный порядок, родился сын Коля. Загвоздка лишь в том, что теперь она, Клеопатра (или попросту Патя), не может, как и предполагала, справиться в одиночку с хозяйством, Колей, Климом, дипломом и заклинает Галю немедленно выехать к ним и помочь. «Мама, родная, хоть на полгодика, — писала Патя. — Дорогая, любимая, помоги!»

А в приписке стояло, что самое лучшее, если бы она вообще переехала к ним насовсем и они бы жили одной семьей, дружной и в радости и в печали.

Снова застопорил метропоезд, снова всосалась в него толпа, сдвинулись створки дверей, поезд вздрогнул, застучали колеса. И Галя сказала Андрюхину, что никуда не поедет, потому что не может расстаться с ним. Что любит его, как никого не любила, пускай и говорила не раз другим все должные слова. Пускай и делала все, чтобы казалось, что у нее есть дом, как у всех, и муж, как у всех, и с мужем все как у всех, отчего рождаются дети. Но дети рождаются и тогда, когда нет любви, хотя это очень противно, сказала Галя. И вот теперь она полюбила Андрюхина и не отдаст его никому, не может ни жить, ни дышать без него. И сколько бы Патя и муж ее, у которого полный порядок, ни нуждались в ней, она не поступится даже крупицей своего счастья. Пусть она скверная мать, да, мерзкая, ужас, но надо же быть хоть чуточку не такой, как все, когда дело идет о любви и единственном, кого полюбила.

И Андрюхин сказал, что она права, они теперь муж и жена навсегда, что то, о чем он мечтал с юных лет, пришло, что все прошлое: жизнь, супружество, дочь, тарелки, стулья, обои с печатными оттисками картин Репина и Дейнеки — муть и мгла. И ему наплевать на все это, лишь бы они были вместе.

Потом они шли по городу. И не только шли, но порой прислонялись к осветительному столбу, чтобы поцеловаться, — чертовски, вовсю, как целуются в молодости, на удивление и зависть прохожим.

…Рассвет застал их на холме, над городом. Они сидели в беседке. Внизу по-ночному лучились огни, но восток уже розовел, подземное пламя медленно расползалось по облакам.

— Никуда я от тебя не уеду! — еще раз сказала Галя, прижавшись к Андрюхину. — Никогда! Никуда!

— Граждане, предъявляйте билеты, — провозгласила контролер аэропорта у входа на летное поле. — Не все разом. Никого из вас не забудем, — пошутила она. — Никто не останется в Москве.

Андрюхин и отлетавшая к дочери Галя припали друг к другу. Он поцеловал ее, она целовала его, и летные пассажиры досадливо обходили их.

— Граждане, оторвитесь! — уже непосредственно к Гале с Андрюхиным адресовалась контролер. — До ночи еще далеко, — опять пошутила она.

И, очевидно, удачно, потому что кругом засмеялись.

Галя выскользнула к толпе улетавших, и Андрюхин видел, как, в последний раз помахав ладошками, она влезла в автобус. Автобус двинулся к самолету. И Андрюхин уже не видел ее.

Вечером Сима спросила:

— Ну, как?