Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Не возьмете к себе на работу одного молодого парня?

— Патя! — с упреком прервала Галина Сергеевна.

— А что? — удивилась дочь. — Парень дельный. Мой однокурсник.

— Патя! — опять перебила Галина.

— И мой жених, — уточнила Патя.

— А что он умеет делать? — спросил Андрюхин.

— Он лингвист.

— Видите ли, — проговорил Андрюхин и овладел еще одним куском пирога, уж очень пирог пришелся ему по вкусу, — мы ведь строители. Лингвисты нам не нужны.

— Да разве это решает? — отрезала Патя. — Переквалифицируется в строителя. Сколько таких!

— Товарищ Андрюхин! — совершенно смешавшись, пробормотала Галина. — Не обращайте внимания. Девочка влюблена. Рвется замуж. Вы только подумайте — в девятнадцать лет!

— Что же мне, в семьдесят выходить? — законно оспорила Патя. — Молодость быстро проходит, — резонно добавила она.

Андрюхин развел руками.

— Вся беда в том, что она не проходит, — как-то странно проговорил он.

В прихожей, когда он надевал пальто, собираясь уйти, Галина Сергеевна подала ему его массивную трость. Он взял ее, поцеловал руку Галине.

— У вас так хорошо, — от всей души сказал он. — Замечательно посидели!

— Волшебно! — откликнулась Галя. — Спасибо, что забрели.

И с женской заботливой сноровкой она поправила завернувшийся воротник его пальто.

— Может, как-нибудь вместе двинем куда-нибудь? — несмело предложил он.

— Но куда?

— Ну, может, в театр… В кино.

— Да, да, — согласилась Галина, — только ведь я всегда занята. Дела!

— И у меня дела, — молвил, вздохнув, Андрюхин. — Простите, что навестил не спросясь. Привет вашей милой дочери.

Он ушел. Галина Сергеевна возвратилась в столовую. Там ее дочь Клеопатра собирала посуду.

— Кто этот фрукт? — спросила она.

— Ну почему ты так? — с укором откликнулась мать. — Я говорила тебе — сосед. Интеллигентный, начитанный человек. Он тебе не понравился? — спросила она и начала мыть посуду.

— Нет.

— Почему.

— Самонадеян и фанфарон.

— Он? — Мать в негодовании даже перестала мыть тарелку. — Самонадеян? Он?!

— А почему ты так его защищаешь? — спросила не без иронии Патя. — Уж не втюрилась ли?

— Не мели чепухи!

— Втрескалась! — злорадно и с торжеством определила дочь. — То-то я смотрю, что ты какая-то не своя.

— Как — не своя?

— Не своя! — решительно заключила Патя. — Это в твои-то годы!

— А в какие это — в мои? — вскинулась мать.

— Тебе не тридцать. На полголовы седая.

— Ну, вот что! — строго сказала мать. — Это верно, я на полголовы седая и поэтому буду решать свою жизнь без твоих указаний. Потрудись говорить со мной уважительно. И серьезно.

В Галине Сергеевне удивительно сочетались решительность и беззащитность. Этот сплав давал порой пленительный всплеск.

Ее тон несколько озадачил Патю, и она сказала:

— Хорошо, тогда давай по-серьезному. Уж не забыла ли ты, что я выхожу замуж?

— Это бесповоротно?

— Да. И повторяю, ты мне будешь нужна.

— Зачем?

— Как — зачем? — удивилась дочь. — Могут быть дети. Их надо растить.

— А ты? Ты и твой муж? Это был нелепый вопрос.

— Мы? — переспросила дочь Патя. — Но мы ведь студенты. Впереди еще столько учебы, потом диплом. Без тебя нам не выбраться.

— Позволь, — проговорила Галина Сергеевна и даже села на табуретку, обмахиваясь полотенцем. — Разве я тебе не помогаю? Четверть зарплаты отсылаю тебе.

— Теперь этого будет мало, — возразила, подумав, дочь. — Тут надо что-то решительно предпринять! — Она обняла мать. — Мамочка, дорогая моя, любимая, — горячо и нежно сказала она, тесно прижавшись к ней. — Я люблю его. Понимаешь, люблю! И не могу без него. Он — хороший. Ну что же, если он лингвист? Он будет доцентом, профессором. Ты знаешь, как его хвалят! — горячо проговорила она. — И выбрось это из головы!

— Что?

— Этого франта, который тут был, — с острой ненавистью пояснила Патя. — Зачем он тебе? Жила без него и живи. Он — мужик, а я — дочь. Кто дороже?

— Да вы все с ума посходили! — закричала Галина. — Какой франт? Что значит — жила и живи. Да нет у меня никого, кроме тебя, на свете, — в слезах сказала она.

— Я так скучал. Все время думал о вас, — тихо сказал Андрюхин Галине Сергеевне.

— И я, — сказала Галина Сергеевна.

Они сидели вдвоем за дальним столиком театрального буфета и пили антрактный чай с пирожными и лимоном. Стоял обычный в таких обстоятельствах шум: щебет людей, разминавшихся после долгого созерцания театральных бед и театрального счастья.

— Мне вас так не хватало, — добавил Андрюхин и придавил в своем стакане лимон.

— А почему не звонили? — спросила она.

— Да так, — сказал он. — А вы почему?

— Да так, — сказала она.

Вокруг колготня, антракт был в разгаре.

— Знаете, мне часто снятся разные сны, — сказал Андрюхин. — Вот и вы мне недавно приснились. Будто мы с вами идем…

— Куда? — спросила она.

— Не знаю. Идем. Я что-то говорю, говорю, а вы — нет. Ни слова.

Он снова примолк.

— И это весь сон? — спросила Галина Сергеевна.

— Весь.

— Ну, знаете, даже странно, — обиженно вымолвила она. — Почему я приснилась такой безмозглой?

— Безмозглой?! — запротестовал он. — Да что вы! Город, улица, люди, машины, мы идем, вы молчите… Поразительный сон!

Она недоверчиво покосилась на него — не шутит ли. Нет! Он с восторгом смотрел ей в глаза. И она, как это часто бывало с ней, вдруг сразу стала пунцовой.

— Вы позволите? — спросил солидный мужчина с бутылкой пива в руке. Он указал на свободный стул.

— Прошу, — приветливо отозвался Андрюхин.

Мужчина сел, налил с размаху стакан, залпом глотнул.

— Ну, как вам? — спросил он.

— Что?

— Эта пьеска, — сказал мужчина. — Вот уж точно галиматья. Такое время, весь мир вверх дном, столько кругом проблем, на карте судьба человечества, а придешь в театр — «люблю — не люблю», — передразнил он. — Тьфу! Скулеж. Вздохи.

— Ну, не совсем это так, — возразил Андрюхин.

— А что еще?

— Чувства.

— Да кому нужны ваши чувства?! — грянул мужчина. — Гибнет культура, империалисты готовы на все! Везде провокации, того гляди, — бомба! Стране нужны подвиги, а не слюни. Ну, ладно бы молодежь, понимаю, — с упреком выговорил он. — А вам-то стыдно!

Он яростно встал и ушел.

Помолчали.

— Пойдем, — сказала Галина Сергеевна. — Правда, как-то неловко, — с усмешкой сказала она. — Столько дел, а смоталась в театр, смотрю про любовь, пью чай, разморилась. Зачем пришла, чего мне тут нужно?

После театра в тот вечер Андрюхин проводил Галину Сергеевну на полустанок, потому что был поздний час, сыро и ветрено, зябко и скользковато. Электричка вскрикнула и ушла, осталась глухая платформа, и очень черная чернота, и дремучий ноябрь, особенно слякотный, когда ночь и ветер.

Они сбежали вниз по деревянным ступенькам в промозглость, в мокрядь, на дорожку, где было еще больше ветра, и пошли вдоль безжизненных дач, не огибая луж, так как не видно было во тьме, где эти лужи,