Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Но привычным становится и сор, если его не убирать.

— Забавно! Однако не полагаешь ли ты, что я буду все это обсуждать с тобой всерьез? Во-первых, ночь. Во-вторых, ты дуреха. А в-третьих, наш разговор сейчас о другом.

— Пока я росла, я верила каждому твоему слову, — сказала Саня. — Ты был для меня великаном. — Она доела яблоко и положила огрызок в тарелку. — Но вот я повзрослела, все стало серьезнее. И ты уже не великан.

— Хватит трепаться, — уже суровее сказал отец. — Шла бы ты спать! К своим куклам!

— Да, ты работаешь много, — продолжала как ни в чем не бывало дочь. — Порой беззаветно. Ты не рвач, не деляга, не взяточник, не пробивала. Но ты узкий, как щель. А коммунист — это самое неоглядное на земле. Самое бескорыстное, самоотверженное, бесстрашное.

— А кто с этим спорит? — спросил отец.

— И он — человек! — продолжала Саня. — С семьей, ошибками, передрягами. Со всеми своими мыслями — праведными и неправедными.

— А вот это уже перехлест! — с отеческой снисходительностью вставил Мефодий Иванович. — Где ты этого нахваталась?

— И знаешь, до чего я еще додумалась? Что накормить человека, одеть, обуть, сделать его гражданином — это еще не все. Надо научить его быть сердечнее. Научить понимать и жалеть.

— Ну, это уже Евангелие от Матфея, — подвел итог спора отец. — Дура ты. Крупная дура. Надо готовить себя не к нежностям, а к боям. Нам не на флейтах играть, а драться.

— Что у вас тут? — сонно спросила Валентина Кирилловна, мать Сани, появившись в дверях.

— Да вот, Санька скандалит, — отозвался отец.

— А чего она добивается? — улыбнулась мать.

— Хочу быть коммунистом, — сказала Саня.

— И это все? — Мать потянулась за яблоком.

— Нет, — невозмутимо откликнулась Саня. — Хочу отдать партии жизнь.

— Похвально, — сказала мать.

— Прекрасно, — согласился отец.

— И еще хочу полюбить, — все так же спокойно сказала Саня. — Безумно, без памяти. Чтобы это была великая любовь. Сумасшедшая. Небывалая.

Мать и отец онемели. Первым нашелся отец.

— Это ее гимнастка тогда нафаршировала, — догадался он.

— Со своим учителем пения, — подхватила мать.

— Они! — подтвердил отец. — Ну и что? Что у них получилось? Что вышло из их любви?

— Они сами ее погубили, — сказала Саня. — Но она была. И значит, она есть в жизни.

— Эх, что ты знаешь о жизни!.. — отмахнулся отец. — Спор окончен, — зевнув, сказал он. — Солнце уже вон где! — Он отдернул штору. — Вот так и доболтались по пустякам до утра.

Солнце действительно стояло уже высоко, когда Саня пошла к себе в комнату. Она легла на кровать. Закрыла глаза. Просыпался город. Мелькали тени. Несколько раз глухо и неторопливо ударили часы.

Петр стоял на знакомой нам лестничной площадке, где был у него некогда окончательный разговор с Катей и волейболистом. Протянул руку к звонку двери, но не решился. Опять поднял руку, опять отвел. Наконец позвонил.

Дверь отворила Катя. Они молча, даже в испуге смотрели друг на друга.

— Ты? — спросила наконец Катя.

— Я, — потерянно отозвался Петр.

— Ты пришел?

— Да.

— За мной?

— За тобой. Идем!

И снова стояли они неподвижно возле раскрытых дверей. Долго и молча. И снова крупно увидели мы их глаза.

— Куда? — спросила Катя.

— Не знаю, — ответил Петр.

Он взял Катю за руку и повел: в чем застал, в чем была — в халатике, в шлепанцах. И захлопнул за собой двери.

Они шли по шумному городу, прохожие удивленно оглядывались на них.

— Как я могла уйти от тебя? — в отчаянии лепетала Катя. — Как могла? Это какое-то наваждение. Припадок… Ничтожество! — говорила она о себе. — Иуда! Червяк!

— Не надо, Катя, — тихо прервал он ее.

— Что?

— Не надо оглядываться назад, — проговорил он. — А то опять все исчезнет.

Поезд только что отошел. За окнами еще проплывали лица провожавших. Потом замелькали подъездные пути, пакгаузы, пригородные строения. У окна вагона стояли Саня и Костричкина.

— Наконец! — сказала Костричкина. — Отпровожались. Сколько же у них за пазухой наставлений. Теперь — свобода! Кончилась школа, начинается жизнь. Настоящая жизнь. Не та, какую они напридумывали.

А за окнами проплывала, все убыстряясь, действительно не придуманная жизнь. Работа в полях, грузовики на дорогах, шлагбаумы, мотоциклист вперегонки с поездом, длинный встречный товарняк, трубы заводов. Потом пошли рощи, и лиловые горизонты, и клочки леса, и мост над широкой рекой.

Стоят у раскрытого вагонного окна две подруги. Бьет ветер.

— Санька, — спросила Костричкина, — а ты знаешь, как жить?

— Знаю, — ответила Саня.

— А я раздвояюсь. То хочется, чтобы были цветы, кавалеры, вихрь, свист в ушах, все кувырком. А то — чтобы был дом, дети, клизмы. Запуталась! — сияя от чувства свободы и радости, заключила она.

— Не горюй, — откликнулась Саня. — Нам еще долго жить. Распутаешься.

— А успею? — не без тревоги спросила Костричкина. — Ведь это всего одна жизнь. Даже страшно — одна! Не больше.

— Но и не меньше, — сказала Саня.

Стучали колеса, и за окном было все то, что привычно на неблизком пути: невысокое и десятиэтажное, огромное и малоприметное, стада, облака, пригорок с луковкой церкви и много-много вагонов на запасных путях.

И тут на экране возникли подмостки театра. Шла репетиция балета Петра. Сонмища грешных душ спускались в трагическом танце в Ад. Навстречу им поднимался с арфой Орфей. За ним шла Эвридика. Орфей тронул струны, заструилась песня.

Идет к свету, к земле Орфей, за ним — Эвридика. Впереди забрезжило, все ближе и ближе. Орфей перестал петь. Прислушался — идет ли за ним Эвридика? Не слышно ее шагов. Но надо идти не оглядываясь. И Орфей идет.

Но вот он снова остановился. Нет, Эвридики не слышно.

И Орфей стал медленно поворачивать голову. И обернулся.

Он обернулся.

Вспыхнул мятежный свет, возвратились Души. Они слились в стремительной пляске, увлекли за собой Эвридику.

— Стоп! — закричал режиссер. — Еще раз сначала! Степан Петрович! Что у вас там за путаница слева, на втором плане?!

И снова двинулся к свету Орфей, а за ним — Эвридика.

— Стоп! Еще раз!

И долго еще будет шагать Орфей и исчезать Эвридика!

Полустанок

(Заявка)

Стояла солнечная, ясная зима, все вокруг по утрам было синим, даже деревья стояли синими, и только бродячий пес Гром оставался черным, но отливал синевой.

Андрюхин утром впускал его в дом и после псиных восторгов шел на кухню готовить завтрак. В этот предновогодний месяц он жил в своей подмосковной дачке один, совершенно один, без дел, просьб, похвал, нареканий. Без опеки дочки. Вот так — весь день один. И по вечерам один.

С отпуском он опоздал: все лето пробыл на пусковом