Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

внутренним зрением обрывки будущего балета: танец Орфея, явление Эвридики, кружение их обоих — танец любви и отчаяния под взорами властителей тьмы. И вслед за тем — их движение к выходу, к свету. Он впереди, она позади. И его — в танце — страх обернуться и тот момент, когда, не в силах сдержаться, он уже начинает поворачивать голову. Но пересиливает себя.

Прошло время.

Выпускной школьный бал. Вихрь веселья. Среди танцующих — Саня. В нарядном платье она выглядела повзрослевшей и привлекательной. И все же ей не угнаться за Костричкиной. Некрасивая, но со вкусом одетая, Костричкина так и светилась весельем.

Магнитофон на минуту умолк, танцующие приклеились к стенам. И когда он ударил вновь, за спиной Сани прозвучал мужской голос:

— Разреши тебя пригласить.

Саня обернулась. Это был Петр Федорович, бывший учитель пения в младших классах.

— Вы как тут? — удивилась Саня.

— Директорша пригласила. По старой памяти.

Они пошли танцевать.

— Как ты живешь? — спросил Петр.

— Живу, — без приязни ответила Саня. — А у вас, Петр Федорович, говорят, все нормально.

— Не жирно, — откликнулся он. — Отрывок из «Беатриче» сыграли в Москве. Но только отрывок. Написал еще одну вещь.

— Опять балет?

— Да. Про Орфея и Эвридику. Отдал в театр. Репетируют.

— Поздравляю, — сказала холодно Саня. — Женились?

— Нет.

Они танцевали.

— Как Катя? — спросил Петр.

— Не знаю, — сухо бросила Саня.

— Ты не переписываешься с ней?

— Нет.

— И с той поры не встречались?

— Ни разу. А почему это вас интересует? — круто спросила Саня. — Она ведь вас предала. Дрянь!

— Не надо так, — мягко остановил ее Петр. — Она была самым прекрасным, радостным, удивительным в моей жизни. Она не предала, а исчезла. Если хочешь, она была Эвридикой.

— Ненормальный вы! — Саня даже остановилась в танце. — Ведь она же вас бросила через месяц после того, как клялась. Хороша Эвридика! Погубить такую любовь!

— Нет! — серьезно и сдержанно сказал Петр. — Она не хотела ее погубить. Но наша любовь была бедной былинкой среди привычных клумб. Ее стегали, топтали, как самое нелепое в мире. Все бесспорное было брошено против нее. Она дралась как умела. Но силы были неравные. И былинки нет.

Саня некоторое время в упор удивленно глядела на Петра.

— Милые вы мои! — презрительно проговорила она. — До чего же вы все научились шикарно болтать. Какие же вы все бесхребетные. Безвольные. Беззащитные. Ведь вы не в силах не только бороться, но даже обидеться. Хотя бы сжать кулаки. Мямли и размазни!

— А не кажется ли тебе, — сказал Петр, — что тумаков и без того слишком много на свете? Человечество чрезмерно воинственно. Не понадобятся ли ему с часу на час размазни?

— Бред! — отрезала Саня, и они опять начали танцевать.

— Знаешь, — вдруг сказал Петр. — А ведь я не так давно виделся с Катей.

— Вы? — изумилась Саня.

— Мы с ней говорили. В Москве, на бульваре…

…Быстрый наплыв. Петровка возле Большого театра. Поток пешеходов.

— Катя! — окликнул Петр.

Катя обернулась. Да, это была она.

— Здравствуй, Катя, — сказал Петр. — Узнаешь?

— Узнаю, — ответила Катя.

Они молча шли рядом. Вошли в скверик.

— Ну, как ты? Замужем?

— Да.

— За волейболистом?

— Да.

— Счастлива?

— Очень.

— Давай посидим? — предложил Петр.

— Давай, — согласилась Катя.

Они сели.

— Вспоминаешь иногда обо мне? — спросил Петр.

— Нет. Зачем?

— Но все же такая любовь!

— О, — сказала Катя, — много нафантазировано. Это от юности. В жизни все проще.

Молчание.

Она подняла на него глаза. И некоторое время они смотрели вот этак, глаза в глаза, не отрываясь. Она отвела взор.

— А ты женат? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, потому, что слишком любил тебя.

— Ну, мало ли что бывает, — сказала Катя. — Прости, я спешу.

Помолчали.

— Прощай, — проговорила Катя и протянула руку.

Он пожал ее руку. Катя, кивнув, пошла по аллейке…

…Петр с Саней уже не танцевали, а стояли у стены.

— И знаешь, что мне показалось? — спросил Петр. — Только не смейся.

— Что?

— Что мы по-прежнему любим друг друга. До сумасшествия.

— Почему же она ушла?

— Из страха.

— Из страха чего?

— Жизни. Ведь это действительно страшно.

— Что? — сердито спросила Саня.

— Жить со мной, — сказал Петр. — Я слабый, всегда во всем сомневаюсь. Я — недотепа. Вот даже ты на меня кричишь…

Снова зазвучал магнитофон, все вошли в круг. Но Саня и Петр по-прежнему маячили у стены.

— К делу! — сказала Саня. — Итак, вы по-прежнему любите Катю, так?

— Так.

— И она любит вас?

— Мне так кажется…

— Тогда пойдите и уведите ее.

— Как это увести? — спросил он.

— Очень просто. Прийти и сказать: «Я пришел за тобой. Идем». Не ныть, не скулить, а действовать. Добиваться. Взять за руку и увести…

— Ты что? — ухмыльнулся ее наивности Петр. — Этак не делается.

— А вы делайте как не делается.

— Позволь, — спросил Петр, — а волейболист? Как с ним быть?

— Выбросить в форточку, — без колебаний порекомендовала Саня.

Звучал медленный танец. Все танцевали.

— Однако как же это так, вдруг? — вымолвил ошарашенно Петр.

Саня довольно поздно вернулась домой после выпускного бала. Открыла своим ключом дверь. В столовой горел свет. В кресле сидел отец.

— Ты не спишь? — удивилась она.

— Я ждал тебя.

— Ты?

— Да. Хотелось поговорить. Все-таки это рубеж. Ты — у порога.

— Чего?

— Жизни, — сказал отец. — Зрелости, моя дорогая.

Она прошла в свою комнату.

— Ну, как вечер? — спросил Мефодий Иванович из столовой.

— Прекрасно.

— Кто был из начальства?

— Все.

Саня, уже в халатике, вошла в столовую. Села в другое кресло. Стройная девушка, совсем уже взрослая.

— Знаешь, — сказал Мефодий Иванович. — Мы живем рядом, один дом, одна крыша, одни обои, а я с тобой за последние годы ни разу не поговорил. А время пришло. — Он с любовью смотрел на нее, видимо, подыскивая вступление для важного, этапного разговора. — Скажи, кем ты хочешь быть? — спросил он, не отыскав ничего другого.

— Коммунистом, — ответила Саня.

— Отлично, — подняв брови, одобрил отец. — Прекрасно, когда дети идут дорогой родителей. Быть коммунистом — гигантское предназначение! Значит, хочешь стать членом партии?

— Но не таким, как ты, — невозмутимо сказала Саня.

— Чем я плох? — благодушно спросил он.

— Ты не хорош и не плох. — Саня ела яблоко, она была совершенно спокойна. — Ты — никакой. Деревянный. Выцветший. Скучный. Сколько таких, как ты: с гармошкой, но без улыбки!

— Ребенок, ребенок, — улыбнулся отец.

— Напрасно ты думаешь, что я не говорила с тобой эти годы, — продолжала Саня. — Я говорила с тобой каждый день, только втихомолку, одна. И я знаю тебя, как никто. Ведь ты же, с тех пор как я тебя помню, говорил только то, что навязло в зубах. И решал только то, что давно решено.

— На