Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Бред! — оценила Саня.

— И ноги тяжелые, как чугун, — продолжала Катя. — Когда ничего не помнишь, не понимаешь, в глазах пестрота, пестрота… Какие-то вы все бездушные! — вдруг вскипела она. — Лысые, вытертые. И любовь у вас лысая. Мертвая. Как покойник.

— Крик — не доказательство, — отметила Саня и, взяв орех из кучки лежавших на тумбочке, звонко раскусила его. — Давай еще раз. По порядку.

— Ну а теперь, когда мы с вами все же пришли к согласию, — оживленно адресовалась Ираида Сергеевна к Петру в своем кабинете, — позвольте мне дать вам от всего сердца совет. Крепко подумайте, прежде чем свяжете свою жизнь. Прохорова вам не пара. Вы тихий, скромный, простите — малозаметный. А она — балованная. Она забудет вас через час после отъезда.

— Да что вы! — возмутился Петр. — Она задумчивая, а не балованная.

— Ну, ваше дело! Но для нее же ведь это прихоть, каприз! — пожала плечами Ираида. — Я ведь вам как директор, любя. А финансы у вас есть? — вдруг спросила она. — Говорят, ваше произведение отклонили.

— Да, это так, зарубили по глупости. Это прекрасная вещь! — не удержался он. — Тонкая, многогранная.

— Вот даже как? — усмехнулась Ираида. — Почему же вы не оспорили? Не протестовали?

— Но как же можно хвалить себя в искусстве? — изумился Петр. — Так нельзя. Это стыдно.

— И после этого вы хотите жениться? — не без насмешки спросила Ираида.

— Что ж, напишу другой балет! — сказал Петр.

— Вот и пишите. Наша школа всегда будет рада вашим успехам… Значит, договорились.

— О чем?

— Что вы убедите Прохорову сегодня же ехать в Москву.

— Разве я вам это обещал?

— Конечно.

— Простите, — в смятении сказал Петр. — В голове сейчас такой лабиринт. Наобещаешь бог знает что! Чего сам не вспомнишь!

Еще раз гостиничный номер. Спор Кати и Сани идет к завершению.

— Тебе выпало в жизни единственное — талант, слава, — говорила Саня. — А ты хочешь, чтобы у тебя было как у всех. Через год-два ты его разлюбишь. Нет вечной любви.

— Кто это тебе натрещал?

— Поумней нас с тобой. И постарше.

Молчание.

— Боже мой, — в тоске промолвила Катя. — Почему в жизни все трудно? И почему так легко в кино?

— В нашем кино все как в жизни, — вмиг защитила Саня искусство. — Надо только уметь жить как там… Езжай. Поостынешь, проветришься. Вернешься — тогда все решишь.

— Значит, ехать? — в тоске воскликнула Катя. — Значит, все-таки ехать?

— Да.

— Сегодня? А Петя?

— Да что с ним станется? — Саня, небрежно махнула рукой. — Вспышка! Поноет, побегает — успокоится.

— Ладно, еду, — сказала Катя. — Хотя душа так болит! Так щемит сердце!

В холле гостиницы смотрели по телевидению концерт Анны Герман. Она пела «Эвридику».

Дверь гостиничного номера Петру отворила Саня. И здесь тоже звучал голос Анны Герман.

— Катя побежала к тетке проститься, — сообщила Саня. И, помедлив, добавила: — Сегодня едет в Москву.

Петр бухнулся в кресло. Герман пела «Эвридику».

— Вам нравится эта песня? — тактично спросила Саня, чтобы нарушить горестное молчание.

Петр машинально кивнул.

— А кто она, эта Эвридика? — спросила Саня, чтобы продлить разговор.

— Эвридика? Нимфа.

— А! — проговорила уже заинтересованно Саня. — Я что-то читала, но, убей, не помню.

— Она была женой великого певца и музыканта Орфея, которого слушали птицы и звери, — нехотя разъяснил Петр.

— Да ну? — удивилась Саня. — И звери?

— Но ее ужалила в ногу змея, и боги унесли ее душу в подземное царство. Орфей остался один. Он плакал, и вместе с ним плакала вся природа, — уже несколько менее вяло продолжал Петр.

Анна Герман продолжала петь.

— Тогда он решился на странное дело, потому что не мог жить без Эвридики, — все более оживляясь, повествовал Петр. — Он решил спуститься в Ад и уговорить подземных богов отпустить Эвридику, чтобы она еще хоть немного побыла на земле. Своим пением он покорил их, и они повелели привести к нему тень Эвридики, предупредив, что первым из Ада пойдет Орфей, за ним — Эвридика…

— Ну, ну? — нетерпеливо заторопила Саня, увлеченная рассказом.

— Но одновременно они предостерегли, — Петр и сам странным образом был втянут в этот рассказ, — чтобы Орфей ни в коем случае не оглядывался назад. Иначе навсегда потеряет свою Эвридику.

— Ну, ну?

— Вот они и пошли по подземному ходу: Орфей, за ним — Эвридика. Она ступала бесшумно, ведь она была всего только тенью. У самого выхода, когда уже блеснул свет, Орфею вдруг показалось, что Эвридика отстала.

— И он обернулся?

— Да! И тень Эвридики исчезла. Так она умерла второй раз — по вине Орфея. И ничто уже не могло воскресить ее…

Прозвучал телефонный звонок, и Петр схватил трубку.

— Катя? Ты где? У меня? На Ввозе? А я — у тебя… Как это — уезжаешь?.. Бегу!

И он стремглав выскочил на улицу.

Она прильнула к нему отчаянно, безысходно. Так и стояли они, прижавшись друг к другу, среди огромного мира, который кудахтал за окнами куриными голосами, пропел петухом, откликнулся детским смехом, — двое в крохотной комнатушке, неприметно погружавшейся в вечернюю тьму. А на подоконнике высились вороха нотной бумаги, которой Петр доверял все, что казалось ему единственным и прекрасным и что отвергнуто и несчастно уходило теперь в небытие.

— Петя, — сказала Катя. — Я должна ехать.

Он молчал.

— Должна! — повторила Катя. — Больше нельзя откладывать. Немыслимо. Исключено.

Он целовал ее в лихорадке, в панике, в бессильном желании удержать хотя бы еще немного, чтобы сказать что-то такое, что должно убедить ее в его вечной любви, сохранить ее тут, в этих стенах, которые знали и видели их встречи. Вечерело, становилось еще темнее, а они так и стояли, прижавшись, осыпая друг друга поцелуями, не в силах оторваться один от другого. Стучали на стене часы, бежало время.

Стучали часы, близился срок отъезда, а им мерещилось (таковы химеры души), что именно в этот миг, когда ушел день, но еще не пришел вечер (ведь бывает на свете такое!), возникнет нечто, что оборвет вдруг бег великого века и оставит их тут навсегда. Они по молодости еще не вполне уяснили, что над их поцелуями, этой комнатой, людскими тревогами, кудахтаньем кур и биением маятника действительно властвует слово «надо», которое нельзя обойти.

— Я скоро вернусь, все будет по-прежнему! Еще лучше, еще счастливей! Дорогой мой, единственный, любимый! — шептала Катя.

Вечерний поезд в Москву отошел. Отмахали ладошками в уплывавшем окне Егор, Альбина и Катя. На платформе остались Саня и Петр Калошин, учитель пения в младших классах. Петр стоял как в беспамятстве.

— До свидания, Петр Федорович, — вежливо проговорила Саня.

Не дождавшись ответа, она постояла, помялась да и пошла к выходу.

Петр