Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

стоял на краю перрона один, в нездешней люминесценции фонарей. Подходил маневровый тепловоз. Саня остановилась. Тепловоз приближался, благодушно пыхтя, большой, добрый, подчиняясь взмахам маневрового сцепщика. Вдруг Саня рванулась к учителю пения — ей показалось, что тепловоз прямиком надвигается на него.

Но еще до Сани его подхватила другая девушка. Повзрослей. Тоже тонкая, но куда сильней Сани. Это была Люда. Точным, крепким движением она оттолкнула его от края платформы и, схватив под руку, отвела вглубь.

— Это пройдет, миленький, — говорила она. — Все проходит, и это пройдет.

Саня остановилась. Они не заметили ее.

Прошло две недели.

Пропел на три голоса дверной звонок. Дверь Мефодию Ивановичу и его жене открыл рослый парень. В течение дальнейшего разговора он без передыха имитировал баскетбольные приемы — бросал воображаемый мяч в воображаемую корзину.

— Сергеев, — тревожно спросил Мефодий Иванович, — ты давно видел Саню?

Сергеев «крюком» забросил в воображаемую корзину воображаемый мяч.

— Вчера в школе. А что?

— А сегодня?

— Сегодня не видел. А что?

— Ничего, — отозвался Мефодий Иванович. — Все в полном порядке. Просто шли, шли и зашли. Вы же с ней други-приятели?

— Мы с ней уже неделю не водимся, — сказал Сергеев.

И снова влетел в воображаемую корзину воображаемый мяч.

Внизу, когда они спустились, Мефодий Иванович беспокойно сказал:

— Разделимся. Я — к брату, а ты — в школу. Только поосторожней, не говори напрямик.

— Да вот шла с работы, — объяснила мать Сани в кабинете директора школы Ираиды Сергеевны, — и решила к вам завернуть… Даже не думала, что вы до такого позднего часа в школе.

— Запарка! — сказала Ираида Сергеевна, сняв очки и протирая глаза. — На мне ведь и вечерняя школа. А собрания, конференции? Письменные отчеты? А хозяйство по дому? Дочь родила, я и стираю, и кашку варю, и баюкаю… Вы, конечно, пришли узнать, как учеба у вашей Сани?

— Да, желательно бы, — уклончиво вымолвила Валентина Кирилловна.

— Ну, за нее можно не беспокоиться. Чудесная девочка. Прилежная, принципиальная. Общественница, наша опора. Отметки прекрасные, поведение — и того лучше. Стойкая, уравновешенная. Вот многие обвиняют школу — и то плохо и это не так. А что может школа, если не устранены подпочвенные влияния — улица, двор? У нас одна мораль, а на улице — другая. Полярно другая — и все же прельстительная… Но за вашу не беспокойтесь. Если бы все были такие.

— Простите, Ираида Сергеевна, — осторожно прервала ее Санина мать. — Саня сегодня была в школе?

Ираида не без удивления уставилась на нее.

— А как же иначе?

— Вы ее видели?

— Нет. Но как может быть, чтобы ваша дочь пропустила занятия, если она не больна. А что случилось?

— Видите ли, — замялась мать. — Представьте себе, Саня не ночевала дома.

— Что?!

— Но она, наверно, уехала к бабке в район, — торопливо проговорила мать.

— Конечно, она уехала к бабке, — тут же согласилась Ираида. — Но почему она не позвонила домой?

— Исчезла Саня! — сказал с порога Мефодий Иванович своему старшему брату. Тот сидел за столом и писал.

— Как — исчезла? — удивился старший.

— Ее нет второй день, — сказал младший. — Прочти!

Он протянул записку, и старший вслух прочитал: «Не ищите, вернусь».

— Либо ждать, — дал совет старший, — либо объявить розыски.

— Ты с ума сошел! Через час весь город будет гудеть, что у Маношиных сбежала дочь… А ведь такая тихоня! — Мефодий Иванович в отчаянии дернул себя за вихор. — Всегда поступала, как мы советовали.

Старший брат не спеша вынул трубку и стал набивать ее табаком.

— Хочешь начистоту? — спросил он.

— Давай.

— Я вот чего не пойму, — старший аккуратно, не торопясь запалил трубку. — Как ты вообще берешься советовать, когда ничего не знаешь о жизни?

— Я?! — изумился Мефодий Иванович.

— Ты! Ты пишешь бумаги, говоришь речи, даешь указания своим завотделам и машинисткам, а вот как живут эти машинистки, не знаешь. Вот и вращаются две галактики не соприкасаясь — ты и твои машинистки.

— Не валяй дурака, — сказал младший. — Я к тебе как к старшему брату пришел. Из-за Сани.

— А не сбежала ли она от тебя? — спросил старший, и по-прежнему было трудно уловить, всерьез он или подшучивает.

— Думай, что говоришь, — сказал младший брат Мефодий. — Эх, Ваня, Ваня! Вместе мы на селе росли, вместе в город ушли. Такие заводы ты выстроил, такими делами ворочаешь. Но каким-то стал не родным. Идейно далеким. Был молодым, горел, воодушевлял. А сейчас — ишь каким философом сделался!

— Ты куда, девочка? Пропуск есть?

Пропускная будка перед спортлагерем, под Москвой.

— Мне к гимнасткам, — несмело сказала Саня.

— Нету. Никого нету, — сказал вахтер. Он был в длинной шинели, в картузе, нахлобученном на крупные уши.

— Дяденька, на секундочку. Только скажу два слова и убегу.

— Пропуск есть? Нет? Чеши отседа!

— Дядя, я родственница.

— Не велено. — Вахтер вынул из кармана ватника беломорину. — Слухай, дочка, не шейся с ними. Трюхай! Знаешь, сколько вас у заборов стоит? Килотонны!

— А вы, дяденька, не курите где не положено, — неожиданно приказала Саня. — Видите, запрещено!

— А ты мне замечаниев не делай, — уже не совсем уверенно отозвался вахтер, но на всякий случай выбросил папироску в ведро. — Я с тобой снисходительно говорю. Не нужны тебе кавалеры.

— А она не мужчина, — сказала Саня.

— А кто?

— Тетка. Гимнастка. Художественная.

Вахтер присвистнул.

— Что же ты раньше умалчивала? Художественные выбыли. После завтрака.

— Куда? — ужаснулась Саня.

— А куда они выбывают. За рубеж. У них нынче вылет.

И во всю прыть Саня помчалась в аэропорт. Она перепрыгивала через ступеньки эскалатора, протискивалась в двери вагонов метро, пересекала в недозволенных местах огромную площадь, качалась в автобусах. И наконец влетела в супермодерн Шереметьева. В зале, среди легких наплечных мешков и спортивных сумок разместились в ожидании рейса наши художественные гимнастки.

— Санька! — бросилась к ней Катя. — Ты как тут?

— К тебе! Едем! — решительно скомандовала Саня.

— Как? Куда?

— К нам, в Разлельск. Не то она отобьет его.

— Кто?

— Людка! Помнишь — белесая! — И торопясь, захлебываясь в словах, Саня дополнила: — Она зацепила его еще тогда, на вокзале. И с тех пор не отклеивается. Стирает, стряпает. Костричкина засекла их в кино.

— Вот как! — вне себя воскликнула Катя. — Эта уродина! Эта хромая!..

— Она не хромая, — поправила Саня, неизменно верная истине.

— Хромая! Косая! Подонок! — выкрикивала Катя, да так, что на нее уже с удивлением посматривали товарки по команде. — Ну, она у меня попляшет! Я ее изувечу… И он мне о ней ничего не писал! — Катя не помня себя ринулась к выходу.

— Постой! — воодушевленно остановила ее Саня. — Где твои вещи?

Катя опомнилась.

— Да ты что? — сказала она. — Разве я могу сейчас ехать с тобой?