Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

объекте, а когда объект наконец вступил в строй и объявилась возможность рвануть на юг, отдохнуть, подвинтиться, уже твердо стояла зима. Впрочем, здоровье Андрюхина было и без юга на славу, а к кипарисам уже не тянуло: пятьдесят восемь лет! Вот он и решил податься на дачку, здесь рядом, недалеко, — старый домик, доставшийся в наследство от предков, с печью, двухспальной кроватью и рукомойником, прибитым гвоздем к стенке. Не жирно, зато один. Какое счастье побыть одному.

Спозаранку он топал по синему снегу на полустанок за газетными новостями. Декабрь выдался солнечный, блеск, переливы, окна дачек забиты, сосны одеревенели. Белая пустота. И только женщины с ведрами у колодца: еще не дополз до поселка водопровод, хотя окрест уже пользовались культурным водоснабжением.

В половине восьмого московская электричка выбрасывала на полустанок газеты, и именно в этот час, к обратному поезду в город, сюда и подбегали те, кто постоянно жил в дачном поселке, но работал в Москве. И неизменно видел Андрюхин, как бежит к полустанку некая женщина. Не вполне молодая, однако и не пожилая. В сапожках далеко не модных, однако не так чтобы вовсе старозаветных. Не шибко красивая, однако никак не мурло. Она подбегала точь-в-точь к отходу и втискивалась сперва на подножку, а после в тамбур, напрягая силенки, чтобы пробить колышущуюся толщу людей. Но вот, протиснувшись, она возникала где-то в пучине, сердитая и помятая, в шапочке, сдвинутой чьим-то плечом набекрень. Поезд отчаливал, а Андрюхин, зажав под мышкой газеты, шел на прогулку — сперва по дороге, потом без дороги, по тонкой, как шнур, тропинке, вдоль ельника и сугробов, промерзших, угрюмо предостерегавших: да, солнце и тихо и звонко, но бродит по белу свету злосчастье — прощупывай, братец, ногой синий снег, чтобы не обвалиться.

Солнце, нежное небо, мороз.

Женщину, что ежедневно в половине восьмого утра втискивалась в электричку, звали Галей. И так как ей было за сорок пять, то величали порой Галиной Сергеевной. Особенно на работе. Правда, не все.

Работала она в Управлении трудовых резервов Госкомитета. Работа нелегкая, было немало претензий и неувязок, впрочем, как и на всякой другой работе. Требовались нервы и твердость. А чтобы докопаться до сути, сотрудникам приходилось все время выезжать на места.

Галина как раз и была тем сотрудником, которые выезжают.

Что можно еще сообщить о ней? Крайне хотелось бы придать ей нечто особенное, подчеркнуть добродетели, выделить чем-нибудь из потока тех, кто продирается по утрам в электрички. Но чем? Обычная жизнь, до такой степени, что даже как-то неловко останавливаться на ней. Окончила экономический, родила, работала на заводе, потом в Госкомитете. Дочь нарекла Клеопатрой, растила ее одна, без отца, потому что тот вскоре слинял в поисках лучшей подруги.

Отдел, где она работала, был (как и немало других отделов на свете) по преимуществу женский, и тут кроме глобальных проблем всякий день обсуждались вопросы узкие, пустяковые, начиная от способов стирки цветного белья до тонкости обхождения с сильным полом. Мужчины — коллеги по штатному расписанию, — конечно, давным-давно наладили свою личную жизнь, замшели, встали на вечный прикол. Сотрудницы же в пугающем большинстве все еще грезили и метались, бросали якорь, срывались, куда-то мчались, чтобы застрять на самом шатком причале навсегда.

Однажды, задержавшись допоздна на работе, Галина Сергеевна ехала на электричке домой. Вагон был на девять десятых пуст. Некий субъект, лет этак под шестьдесят, маячил у самого выхода, не то бодрствуя, не то в дремоте, как впрочем, и все другие в вагоне. Внезапно он отверз взор и долго смотрел на Галю. Потом встал, подошел, сел наискось.

— А я вас знаю, — проговорил он. — Вы та, кто бежит к электричке в половине восьмого утра. Будем знакомы. Андрюхин, — представился он.

И протянул руку. Она протянула свою. Он был в пальто с меховым воротником, не пьян, вежлив, и это рассеивало сомнения. Впрочем, Галина была не из робкой когорты.

Так они встретились. И повели разговор в этом сонном и пахнущем сном вагоне. Обо всем, о чем говорят в вагоне. И еще до прибытия на полустанок она поведала ему о себе, о сложностях с трудовыми резервами и о своем начальнике Колобушкине, весьма нелестно аттестовав его. Но это всего лишь ее личное мнение, оговорилась Галя. Она вообще строга к людям, — подчеркнула она. И тем не менее, пошутил он (и тут они вылезли из электрички), он рискнет рассказать ей о себе. И пока они шли по ночной, черной дороге к поселку, он действительно малость порассказал; что проводит свой отпуск в старой дачке, сам варит и парит, и что в Москве у него есть дочь Серафима, которая ведает его домом, кончила философский и пишет сейчас кандидатскую о французском экзистенциализме.

— Такая ученая? — не без насмешки бросила Галя. — А сами вы кто? — спросила она.

И оказалось, что сам он, Андрюхин, не кто иной, как главинженер стройуправления весьма достойного Главка весьма почтенного министерства.

У двери ее домика они распрощались, она любезно пригласила его заходить.

— Когда будет скучно, — уточнила она.

— Я скоро уеду, — ответил он.

— Вот и зайдите, пока не уедете, — сказала она.

На этом дело и кончилось. Однако Галина не удержалась и рассказала в своем отделе об этой встрече.

— Хватай! — рекомендовала ей Куманькова, куратор по Казахстану, сверкнув очами и ни на секунду не оторвавшись от своих бумаг.

— И не стыдно тебе! — возразила Галя.

Еще до Нового года Андрюхин убрал в шкаф тарелки, кастрюли, постель, навесил на дачу замок, загородил окна щитами и уехал в Москву. Отпуск кончился.

Андрюхин был вдов, вдовец с налаженным бытом: дочь Серафима в свои двадцать семь была мирной, ласковой, но до отчаяния некрасивой. Кроме экзистенциализма она знала толк и в хозяйстве. Комнаты тщательно прибраны, всюду порядок. Все в жизни ей давалось легко, но по части личной судьбы ничто не светило. И это серьезно тревожило отца.

Впрочем, неизмеримо острее тревожили его дела службы, где с немалыми трудностями рождался еще один завод. И в феврале Андрюхин надолго отбыл на стройку.

В марте несколько полегчало, Андрюхин вернулся в Москву, и как-то за завтраком, в воскресное утро, внимая рассказу дочери о юности Сартра и Бовуар, вдруг, между яичницей и гречневой кашей, вспомнил о декабре, синем снеге, гудках электрички и женщине на пределе сорока пяти, в шапочке, сдвинутой набекрень.

— А не поехать ли мне на дачу? — спросил он себя.

Дочь между тем рассказывала о Камю. Осенью она побывала в Париже, в местах, где когда-то встречались экзистенциалисты, в кафе «Два