Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

какие они и есть ли смысл обходить. Пусть летят брызги, вперед и вперед, чтобы вляпаться в новую лужу, может поменьше, может побольше, дьявол с ней, главное, чтобы было смешно и взрывались хляби и чтобы, взвизгнув от брызг, Галина на миг нечаянно припадала к нему — он мужчина и, значит, заслон от беды.

Они подошли к ее домику, и Галина сказала, чтобы он зашел обогреться и перекусить. Поужинаем, сказала она, у меня есть каша и молоко, знаете, я уже не веду хозяйства, ведь нет ни минуты свободной, с утра в бегах. И они зашли к ней, съели кашу, и он обогрелся, и они говорили обо всем на свете, и им было любо-дорого, так, как не бывало давным-давно. Но когда глянули на часы, то оказалось, что уже за полночь и никаких электричек нет. Да, ничего не попишешь — придется Андрюхину подождать до утра.

Галина Сергеевна постелила ему на диване в столовой, он разулся, заметил в смятении холостяцкую дырку на правом носке и лег. А утром, проснувшись, сообразил, что это уже не диван, а кровать. И что рядом с ним — Галя.

Надо ли объяснять, как все это произошло? Каждый из нас, прожив век, знает, как это происходит. А тот, кто не знает, тому и не следует объяснять. Да и не объяснишь.

— Ну, я слушаю, рассказывай о себе, — сказал Высший разум на Страшном суде и раскрыл Бессмертную книгу. — Говори, кто ты есть. Что видел. Чем жил. Какие имеешь претензии.

Андрюхин, помявшись, заговорил, а затрапезный старик записывал, листая кофейными пальцами страницы. Писал он грошовой ручкой (которую в прежние, слава-те, господи, минувшие времена называли запросто палочкой), стальным пером, обмакивая в фиолетовый пузырек с чернилами. Писал дряблым почерком, кривовато, роняя кляксы и с досадой высасывая их розовой гимназической промокашкой.

Жизнь Андрюхина, которую затасканный старичок вносил в Бессмертную книгу, была, как мы знаем, не слишком затейливой. Случись свести все это в анкете, явилась бы односложность, из смысла которой явствовало, что Андрюхин начал свой путь с незаметного работяги, стал прорабом, заочно окончил Строительный институт, работал на многих объектах. Женился, имеет дочь Серафиму, знает английский язык. Бывали ли неожиданности? Пожалуй. Однажды жена изменила ему и даже ушла от него, но вскоре вернулась, говоря, что туман развеялся, а с ним наваждение; что любит, любила и будет любить всю жизнь одного Андрюхина и умоляет простить ее. «Ты добрый, прости!»

И так как Андрюхин и впрямь был добрым, то, похмыкав, простил. «Хорошо ли быть добрым?» — спрашивал он себя не раз, да так и не нашел ответа.

Лет через десять после войны жена умерла, и Андрюхин был безутешен, потому что все же, невзирая на многое, это была жена, и вместе прожит великий Век, и столько общих воспоминаний. Да, она изменяла ему, но, как ни суди, была самым близким, родным, понимающим человеком на свете. А что такое неверность по нынешним временам? Дым! И истинный семьянин не станет из-за такой игры случая калечить семью, которую так трудно устроить, а устроив, сохранить налаженный ритм и ход.

Стальное перо скрипело без передыха, строки падали в Бессмертную книгу одна за другой.

Течение жизни? Строил в Поволжье, потом в Средней Азии, перевели в Москву: сперва завотделом, потом главинженером Стройуправления. Знающий, авторитетный. В меру требовательный, в меру скандальный. Костит капитализм, но и своим не дает пардона. Дочь Серафима после кончины матери, с двенадцати лет, ведет дом. Не замужем, непорочна. Говорит, что не хочет замуж, но говорит потому (так втайне полагает отец), что никто не берет. А не берет потому (в чем тоже втайне уверен отец), что чересчур непорочна.

— Ну, что же, вполне терпимая жизнь, — сказал Высший разум, занеся все это в Книгу и окончательно просушив промокашкой. — Ты свободен, иди отдыхай. Кто следующий? — оборотился он к очереди.

Однако Андрюхин не уступил табуретку следующему.

— У меня есть дополнение, — упрямо проговорил он.

— Ну, что? — спросил досадливо старикан.

— Даже дополнения, простите, не знаю, как вас величать, — поправился мой герой.

— Говори! — поморщился Высший разум.

Шли недели и месяцы. Прошло много времени. Работы у Андрюхина было привычно невпроворот. Завершалась одна из самых значительных строек Главка, планировались новые, на долгие годы. Бушевала текучка, досаждали промашки и неувязки. Андрюхин докладывал, и ему докладывали. Он ожидал в приемных, и его ожидали в приемной.

Папки, рулоны, цифры, запросы, ответы.

Ужин неизменно готовила ему дочь Серафима, искусная кулинарка, хотя так и осталась в девках и занималась французскими интеллектуалами, отвергавшими, впрочем среди другого, зависимость мыслей и чувств человека от его занятий и материальных забот.

Дочь, естественно, была теперь уже вполне взрослой, по всем параметрам взрослой, однако Андрюхин прекрасно помнил то время, когда он рассказывал ей, трехлетней, про Иванушку-дурачка. Про немыслимые подвиги Дурачка, надеявшегося обрести Принцессу.

— Но вот, — вел свой рассказ Андрюхин, — все подвиги позади, принцесса досталась Иванушке, и они живут-поживают в хрустальном дворце в любви и счастье до самой смерти.

— А что такое любовь? — спрашивала Сима.

— Это когда тебе хорошо-хорошо, — говорил он, укрывая ее крохотным одеяльцем. — А теперь — спать! Все дети уже давно спят.

Но девочка Сима не хотела спать.

— А что такое счастье? — спрашивала она.

Это был трудный вопрос. И чтобы уйти от ответа, Андрюхин прибегал к обходным маневрам. Он говорил, что счастье в том, чтобы быть добрым к людям и помогать им во всем.

— А что такое смерть? — спрашивала Сима, укрытая коричневым одеяльцем.

Теперь-то она выросла, стала большой-пребольшой и, конечно же, знала, что такое любовь и смерть. Но знала ли она, что такое счастье?

То была серьезная дочь, очень серьезная, с прочными взглядами на все. Нрав имела приветливый. И во всем (и в походке и в мыслях) была как бы увальнем, не склонным ни к беспричинным улыбкам, ни к необъяснимым слезам.

Но сегодня, когда Андрюхин явился домой опять к утру, он застал дочь в сильном гневе.

— Где ты опять шатаешься по ночам?! — яростно выкрикнула она.

— Видишь ли, моя дорогая, — сказал Андрюхин, натягивая халат и вознамерившись отшутиться, — у каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая, самая интересная жизнь.

— Не паясничай! — закричала дочь, и это было уже так на нее не похоже, что Андрюхин едва не выронил туфли, которые держал в руке. — Какая тайна? Какая ночь? Просто-напросто у тебя появилась женщина. Для меня это ясно. Кто она?

— Потрудись говорить пристойно, — сдержанно предупредил отец.

— Кто она? — закричала дочь Серафима. —