Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

жизнь, со своими законами, правилами, моралью и совестью. Со своими кумирами. Случайно я создал все по-другому… И что это мне принесло? — спросил он. — Только кляузы и жалобы… Одумайся! Столько дел вокруг! Решающих. Мировых. Какая любовь! — махнул он рукой и стал действительно совсем старичком, участливым, добрым. — Через год будешь бегать — искать, где повеситься. Забудь!

— Насовсем?

— Насовсем.

Забыть? Разве можно забыть ту синюю зиму, и снег, и дрова в огне, и обед вдвоем, и рассвет, и прохожего, и последнюю электричку? Неужели поддаться бреду этого галстучка и штиблет с их захарканными словами?

— Ни за что! — Андрюхин решительно встал.

И оттого, что он так решительно встал, он проснулся.

Было раннее утро, начало работы, Андрюхин только-только вошел в свой управленческий кабинет, когда прозвучал телефон. Он поднял трубку.

— Доброе утро, — сказал женский голос.

— Галя! — крикнул Андрюхин. — Галенька! Ты приехала?

Да, это была Галя. Она приехала — и тут же назначила встречу.

— Там, где всегда, — пояснила она.

Какая же это была радость снова встретиться тут, среди бронзы, былинных картин и скамеек из лучших пород кустарника и деревьев. Снова они целовались, и еще, и еще, вызывая бурчание пассажиров, рвавшихся на посадку.

— Ну, покажись, покажись, — радостно говорила Галя и поворачивала его голову так и сяк, с нежностью вглядываясь в его черты. — Прекрасно! Даже похорошел, — хохоча, говорила она. — А я в Москву всего на два дня, — сообщила она.

— На два дня? — удивился и огорчился он.

— Надо выбить отпуск еще на полгода. Без содержания, — уточнила она. — Патьке не справиться без меня, это исключено. Ну, чего затуманился? — теребила она его. — Где мы обедаем?

…Они сидели в Парке культуры, недалеко от эстрады, но на отлете, где можно было обняться и поговорить.

Отсюда была прекрасно видна эстрада, где работал артист оригинального жанра. Долетали аплодисменты.

— Господи, как я соскучилась по тебе! — ликующе говорила Галя. — Истерзалась. Нам надо о стольком поговорить. Я все обдумала.

— Но мы же столько говорили по телефону.

— По телефону — это совсем не то! — горячо возразила Галя. — Надо прижаться друг к другу, вот так! — сияя, приникнув к нему, повторила она. — Прижаться и говорить… Согрей мне руки.

И он нежно и бережно брал ее руки в свои и повторял, что любит ее, никого, никогда не любил, кроме Гали. Жену (если начистоту) не любил, девушек до жены не любил. Только ее, Галю, вот эту ликующую, быструю, что-то солнечно говорящую и глядевшую на него восторженными глазами.

— Ты только подумай, — твердила она. — Ведь мы могли с тобой и не встретиться. Ведь могли? Жить, помереть — и не встретиться. Никогда! Кошмар!

Зазвучали аплодисменты: там, далеко на эстраде, артист оригинального жанра извлек цыпленка из шляпы.

А Галя опять повторяла, что все обдумала. Им следует записаться в жилищный кооператив, а пока снять комнату или две: она ни за что не хочет жить вместе с Симой. Пусть он простит ее, но Сима черства, как полено, вздорна, скандальна.

— Нет, нельзя жить с детьми, когда они взрослые, — из этого никогда ничего хорошего не выходит, — сказала Галя. — Надо жить порознь.

И вела и вела свой живой и счастливый рассказ. Рассказала, что уже приобрела кое-что для их будущего хозяйства, для домашности и уюта, правда самую малость: коврик, суповницу и кастрюли и много-много разных вещей для ванной. И даже приглядела там, в Астрахани, очень славный кабинетный ансамбль. Андрюхину будет нисколько не хуже, а даже лучше, чем в той квартире, где он сейчас с этой — пусть он ее извинит — занудой Симой, о которой все говорят, что она прокислая дева и злюка и критикует все, даже намерение человечества сделать жизнь легче, светлее. И в общем, сейчас, в эти полгода, когда они будут врозь, она еще очень многое приглядит и прикупит, это для нее не обуза, а счастье, и чтобы он не думал о хлопотах по устройству, потому что все это она берет на себя. Все! И хочет лишь одного — чтобы он любил ее так, как она любит его.

— Какое очарование! — говорил себе Андрюхин, слушая ее. — Возможно, чуть-чуть излишне восторженно, но сколько внутренней грации в ее хлопотах, любви и заботах о доме, который она создает. Сколько в этом истинно женского. Сильного, но в то же время и беззащитного.

— Слушай, а ты не придумала? — спросил, улыбаясь, он.

— Что?

— Что так любишь меня?

— Я? Придумала? — возмутилась она.

— Пойми, моя дорогая, — шутливо и ласково сказал он. — На свете есть то, что есть, и есть то, что придумано. И знаешь, придуманного все больше и больше.

Она озадаченно уставилась на него, стараясь понять, всерьез он это, или в игру.

— Зачем ты так? — сказала она. — Мне это больно.

Долетели аплодисменты: артист оригинального жанра вынул котенка из консервной банки для шпрот.

— А ты не боишься сломать свою жизнь? — вдруг неожиданно для себя спросил Андрюхин. И сам удивился вопросу.

Она отодвинулась от него и с каким-то женским растерянным недоумением глядела ему в глаза.

— Что с тобой? — спросила она.

— А что?

— Ты какой-то другой.

— Чепуха! — возмутился он. И крепко обнял ее.

— Ты никогда меня не разлюбишь? — внезапно как-то по-детски слабо и жалобно спросила она. — Не предашь? Не бросишь?

— Никогда!

— Дорогой мой! Единственный! — с великой любовью и силой сказала она. — И я тебя — никогда. Никогда, никогда!

Вдали на эстраде артист оригинального жанра извлек поросенка из наперстка. Прозвучали аплодисменты. Затихли. Андрюхин спросил:

— А ты не боишься? Будь честной.

— Чего?

— Бросать все привычное. Заводить жизнь по-новому. По-другому.

— Если любишь, ничто не страшно! — тряхнув головой, сказала она.

— Но я ведь не сахар, — сказал Андрюхин. — Я вздорен, требователен. Порой нетерпим. Я староват, наконец.

— Но я люблю тебя! Люблю, и все тут. Поцелуй меня!

Они поцеловались.

— Пойми, я думаю только о тебе, — от всей души проговорил Андрюхин. — О тебе одной. Нам не по двадцать лет. Ломать, корежить, менять… Это не так-то легко. Подумай, чтоб потом не жалеть.

— О чем?

— Что ты со мной навсегда. Не убежишь? Не будешь искать, где повеситься? — подшучивая, спросил он.

Она отодвинулась и снова некоторое время молча смотрела на него. А он продолжал:

— Конечно, любовь прекрасна. Неповторима. Однако не следует забывать, что она рвет по живому, рубит не глядя.

— Ты что-то задумал, — сказала она.

— Я всего лишь забочусь о тебе, — возмутился он.

— А чего заботиться? Ты любишь меня. Я люблю тебя. Вот и все.

— Нет, не все! Надо шире видеть реальность.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

— Только то,